Бабочка в предрассветных сумерках

Обжигающе прохладный воздух проникал в освещенную лишь лунным светом комнату через приоткрытые седзи. Тихое, почти неслышное и слегка взволнованное дыхание прерывало ночную тишину, но поворачиваться в его сторону не было и малейшего желание. Гинрей ощущал повисшее в четырех стенах напряжение сквозь косодэ и плотный хаори, и даже сквозняк не мог его разогнать. Мужчина спокойно прикрыл свои полные равнодушия серебристые глаза, продолжая вслушиваться в леденящую душу тишину. Он знал — сердце внука сейчас бешено стучится, готовое в любой момент вырваться из клетки ребер. Но отчего-то продолжал молчать. Они обсуждают этот вопрос долго и давно. Кажется, Гинрей давно мог заявить своё непоколебимое «нет» и с богом отправить эту хрупкую, маленькую женщину восвояси, обрекая Бьякую на вечное одиночество и покорность. Но он тянул. Тянул, продолжая эти адские муки, продолжая рвать сердце юного Кучики на части, заставляя снова и снова примерять на себя груз той ответственности, который он хочет взвалить на себя, взяв в жены безродную девчушку из Инузури. Но сейчас последнее слово будет за ним. Сейчас только он, глава древнего высокопоставленного клана, капитан шестого отряда, может решить этот вопрос, навсегда поставить в нём точку. Всё будет зависеть от него. Абсолютно всё. И всё будет кончено, стоит ему лишь сказать одно единственное слово. Но он тянул. И долго ли будет продолжать — не знал сам. Признать честно, Гинрей давно считал, что тот несносный мальчишка давно умер в его внуке. Думал, что теперь лишь служба и долг занимают мысли этого молодого человека. Но теперь он видит, как ошибался. Всё верно — перед ним сейчас всё тот же Бьякуя, будь воля которого — не стал бы слушать никого, растворил бы в кипящем масле все правила и законы, запрещающие ему быть рядом с той самой, чей взгляд и голос заставляет его сердце замирать. И он не остановится. Не перестанет, Гинрей в этом уверен. — Что тогда решает моё слово? Возникший в седой голове вопрос был задан вслух. Но он, скорее, был риторическим, и Бьякуя, кажется, понял это, смиренно продолжая молчать. Его решение. Властное, самое значимое — оно всегда за ним. Но что толку от слов главы клана, если перед ним всё то же воплощение упорства, нежелание подчиняться глупым законам? Верно. Сейчас его решение — лишь формальность. Оно всё равно не сможет утопить возникшую любовь, не сможет сжечь плотные мосты между ними, не сможет потушить этот пожар, сжигающий остатки рассудка. И если Гинрей всё же отмахнется, поставив крест на таких отношениях, Бьякуя не смирится с этим, не захочет, сумеет выкрутиться, сумеет найти выход, пусть, может, навсегда запятнав честь клана. Честь. Клана. — Однажды… — вдруг вырвалось из уст крепкого пожилого мужчины, но его голос стих так же внезапно, и Бьякуя успел лишь поднять глаза на его широкую спину. — Нет, ничего. Ступай. Я дам тебе свой ответ на рассвете. Едва ли уловимый шорох. Бьякуя молча поклонился и скрылся, с тихим звуком закрывая седзи. Теперь лишь тонкая нить света сквозь них проникает в комнату. Гинрей тихо вздохнул —так, как не позволял себе на людях — и расслабился. Честь клана. Уже столько веков она является неотъемлемой частью смысла его бесконечно долгой жизни. Когда в последний раз его мысли занимало нечто другое? *** Сабицура. Шестьдесят четвертый район восточного Руконгая. Но откуда об этом знать мальчишке, попросту увязавшемуся за кучкой патрульных шинигами, которые, погрязши в своей работе, не заметили среди темных кодосэ фигурку паренька в аккуратно выглаженном одеянии. Он долго мчался за ними, пока не оторвался от них — таких быстрых, владеющих сюмпо, патрульных шестого отряда. Ему просто было интересно однажды выбраться из тихого, спокойного, но до боли скучного поместья великого клана Кучики и, наконец, ощутить себя воином, до коего ему ещё расти и расти. А теперь он что? Здесь, совершенно один посреди пыльной улочки между построенных чуть ли не друг на друге разваливающихся сарайчиков. От подобного вида хотелось скрыться где-нибудь, или смешаться с толпой умирающих мятых жителей в рваных тряпках. Но затея эта была не из лучших — мальчик тут же бросался в глаза своими аккуратно зачёсанными назад чёрными, чистыми волосами, нежной кожей без царапин, ссадин и, конечно, дорогим белоснежным одеянием с повязанным синим поясом. Все это было так нетипично для бедного Руконгая, и мальчишка сразу становился заметным среди исхудавших, усталых и озлобленных душ. Хотелось плакать. Гинрей не был скуп на подобное, в то время уж точно. Сколько плутал он из стороны в сторону? Как он вернется назад? Всё поместье встанет на уши, когда узнает, что Кучики-младший шнырялся в подобном месте. Как ему быть? Соленая слеза предательски стекала по его щеке. — Эй, пацан! Слышишь? — раздалось где-то сзади, но Гинрей не сразу принял это на свой счёт, вытирая покрасневшие глаза. — Оглох там? — другой, более низкий, но такой же ребяческий голос послышался совсем-совсем близко, и тогда Гинрей обернулся на стоявших сзади мальчишек. Грязные, взъерошенные, в синяках и шрамах, но с озлобленными улыбками на своих лицах. Их жадные глаза нагло таращились на Гинрея, на испуганного мальчишку, никогда не видевшего прежде такой жизни. Они были выше. Выше и сильнее, хоть наверняка и без капли духовной силы. И смотрели свысока, нагло и надменно. — Чего вылупился? — бросил один из них, нависая над ним. — Смотрю, живёшь неплохо, да? Второй лишь схватил его за одежку своими грязными руками, притягивая и приподнимая и земли. Гинрей нервно сглотнул подступивший к горлу горький комок, и сердце его бешено забилось в испуге и незнании. — Ну, ну, перестань, — издевательски проговорил парень, продолжая держать его над землей. — Просто отдай нам свои шмотки, и мы отпустим тебя. Шмотки? Что ещё за слово такое? — Эй, посмотри, Фукуо, он не понимает наших слов! — парень с силой бросил мальчика на землю, с удовольствием наблюдая, как тот пытается встать, стараясь не запачкать белоснежную ткань. Отругают же. — Давай-ка дадим ему урок! На что второй довольно хмыкнул и собирался бы пнуть его своей грязной босой лапищей, но почему-то замер. В свете яркого солнца Гинрей не сразу разглядел чью-то руку на его плече. Но затем услышал голос. Резкий, звонкий. Девчачий. — Эй, Фуку-тян, — и кто-то с силой потянул парня назад. Второй лишь обернулся, и глаза его широко распахнулись, увидев высокую тонкую фигурку. — Чоу! — крикнул он, срываясь с места, пробегая мимо только так интересовавшего его богатенького мальчишки, словно и забыв о нём. Другой же парень, за плечо которого ухватилась тонкая исцарапанная ручонка, стиснул зубы. — Это наша добыча, — процедил он, и тот же вздрогнул, когда получил пинок с ноги. — Фуку-тян, — по-детски протянула освещенная светом девочка. — Ты уже опоздал, — казалось, она улыбается, и голос её звучал звонко, словно летний колокольчик. — Теперь он мой! Парень нахмурился, а затем вырвался и побежал вслед за своим товарищем, крича ей в ответ что-то из разряда неприличных слов. Гинрей хотел бы привстать, но, увидев ободранные коленки, невольно захныкал, уже представляя, что скажет семья, узрев его неподобающий наследнику клана Кучики вид. В его голове уже прозвучил неодобрительный голос отца, мелькнул его надменный взгляд, и выть от этих мыслей хотелось ещё сильнее. — Чего разлегся? — рука, такая тонкая, чуть загорелая и вся в ссадинах, была протянута ему, и теперь Гинрей вспомнил о ней. Той, которая, кажется, выручила его. Или нет? Он не собирался хвататься за руку, умом понимая, что эта девчонка, лица которой он так и не разглядел, ничуть не лучше тех оборванцев. — Да чего упираешься, не съем я тебя! — и резко её рука схватила его, поднимая с пыльной дороги. Теперь, стоя напротив, он видел её. Высокая, кажется, выше его на целую голову, с длинными, черными нечесаными волосами. Худая, в рваной одежке девочка с нахмуренным недовольным лицом. И большими шоколадными глазами, которые также пристально разглядывали наследника великого клана. — Ну и зрелище, — протянула она, присвистывая. — Ты что, не местный? Или недавно тут? Но Гинрей почему-то не мог сказать и слова. Всё это так навалилось. Его побег из поместья, помятая, грязная одежда и разодранные коленки. Как он будет объясняться сегодня вечером? Мысли об этом заставили мальчика несколько раз моргнуть, отгоняя слезы прочь. — Ну и ладно, — обиженно бросила всё это время глядевшая на него девочка. — Пожалуйста, оставайся здесь один. И с этими словами, казалось, без всяких колебаний, девочка развернулась, и пошла прочь, топая по пыльной дороге грязными босыми ногами. Боль. Нет, совсем не от разбитых колен, нет. И даже не от обиды за грязные одежды и гнев родителей. Боль от чего-то иного, ранее незнакомого. Только что Гинрей думал, дескать, получит он от этой девочки не меньше. Просто за то, что он оказался здесь, посреди шестьдесят четвертого района Руконгая. И даже не знает, как вернуться обратно домой, в Сейрейтей. — Подожди! — крикнул он ей, сжав руки в кулаки. Ему больше ничего не оставалось. Девочка оглянулась, одарив его всё тем же обиженным взглядом. Просить помощи у неё? А есть другой выход? — Чего тебе? — надув губы, проговорила она, всё же решаясь развернуться с снова подойти к наследнику клана. Кучики младший помялся, глядя на неё снизу вверх, однако, подавив в себе всякое чувство стыда, решил обратиться. — Пожалуйста, помоги мне вернуться домой! — Гинрей хотел бы, чтобы голос его звучал уверенно, как подобает, а не дрожал, словно осиновый лист. Но иначе не выходило — всё те же слезы отчаяния скопились в горле, и так трудно было сдерживать их. Девочка вскинула бровью. На её лице отразилось нескрываемое любопытство. — Домой? Это куда? Только тогда мальчик позволил себе опустить глаза. — Я… В Сейрейтее живу. Будто бы он чувствовал себя виноватым за то, что он живёт там — в роскоши и достатке, а все они, не исключая эту девочку, умирают на этих улицах от болезней, жажды и побоев. Но так повелось. И никто этого изменить не мог. Гинрей ожидал от неё насмешки или презрительного взора, который пристыдил бы его или надругался, упрекая в его происхождении. Но девочка лишь пожала плечами. — Ладно, ладно, — она убрала несколько прядей выбивающихся волос назад и, не теряя ни минуты, твердым уверенным шагом двинулась в противоположную сторону, поманивая его за собой лёгким жестом тонкой руки. Дорога была долгой, казалась бесконечной. Солнце обжигало нежную кожу своими лучами, и Гинрей уже тысячу раз пожалел, что не остался утром в своём саду, когда увидел небольшую группу шинигами из шестого отряда у ворот поместья. Жирные карпы, которые плещутся в прохладной речке, тихий, почти бесшумный ветерок. На этих берегах всегда хорошо и спокойно. И совсем не жарко, в отличие от этого места. Гинрей вновь мельком оглянулся вокруг, виновато поджимая губы, а затем перевел взор на шедшую чуть поодаль девчонку. Похоже, его спутницу совсем не волновала эта угнетающая жара. Она со спокойным сердцем шла по пыльной дороге вдоль наспех отстроенных сараев и совсем не обращала внимания на стоны умирающих, бранные выкрики и драки бродяг. Для неё подобное было привычным? Для неё… А… — Как тебя зовут? — Гинрей, который всё это время шёл в шаге от неё, ускорился, дабы не отставать. Немного недоверчивым взглядом она посмотрела на него из-под пышных ресниц. — Я Чоу, — сказала она, повернув голову в сторону мальчика. — А тебя как звать? Тогда Гинрей резко остановился, несмотря на пойманный на себе вопросительный взгляд, гордо поднял голову и громко, так, чтобы его было слышно, произнес. — Моё имя Кучики Гинрей! — в его серебряных глазах полыхнула гордость. — Я наследник древнего благородного клана Кучики. Приятно познакомится, Чоу! Но, поймав на себе удивленный и с ноткой насмешки взгляд спутницы, Гинрей вдруг ощутил, как переполнявшая его до этого гордость спешно испарилась, оставляя лишь капельки неловкости. — Я… Всегда мечтал так представиться. И Чоу рассмеялась. Громко и звонко, заливистым смехом. На секунду обида кольнула в сердце молодого Кучики, но она быстро сменилась неким удовольствием такого простого общения, без формальностей. И от того, что кто-то, не стесняясь, смеется так над ним, не скрывая своих мыслей и чувств. Этот смех её стал знаком того, что такое действительно может быть. — Так-так, значит ты у нас из благородных? — прекратив смеяться, Чоу снова двинулась в путь размашистыми шагами, и Гинрею пришлось снова несколько ускориться, чтобы нагнать её. — Может тогда и деньжат подкинешь? Она не понимала особо, кто перед ней. Не понимала всего величия могучего клана, и «Кучики» для неё — лишь фамилия. И если у благородных жителей Сейрейтея она вызывает уважение и страх перед могуществом, то для этой девчушки это лишь пустой звук. Что ей до каких-то там богачей за стенами Сейрейтея, когда своих забот полон рот? Вот что полностью осознал Гинрей, вот что понял, когда она рассмеялась, не понимая значения такого его приветствия. Но почему-то… Почему-то это было ему по душе. Хоть кто-то, хоть одна руконгайская девчонка пусть и недолго, но поговорит с ним на равных, не глядя на него ни сверху, ни снизу. Не страшась его, не угнетая. — У меня н-нет собой денег, но… — голос его предательски дрогнул от нахлынувших эмоций, и он неслышно ругнул себя за это. — Мы можем встреться ещё раз и я… — Да брось ты, брось, — она снова засмеялась. — Я же шучу, не суетись! Где твоя честь этих… Благородных этих всяких. Что-то с силой екнуло у него в душе, заставило сжать кулак до белых костяшек. Честь? Его давно, давно и долго упрекали в мягкости и робости, часто напоминали о происхождении, и громко, с отголоском злобы, говорили:«Ты наследник, ты наше будущее! Ты должен сохранить честь нашего клана! Не мямли, выпрямь спину!» Но эти беседы расплывались в его памяти так быстро, что вот он снова опускает голову, прячет глаза и покорно повинуется. Ему бы и самому хотелось знать, в чем она заключается, эта самая честь. Гинрей опустил взгляд на пыльную дорогу. Они на равных, и друг нога в ногу, но голос его отчего-то дрожит. Никогда ему не доводилось покидать Сейрейтей. И общаться с жителями Руконгая, о которых он часто думал как о гнилых твердеющих душах, ищущих лучшей жизни, ступая по чужим головам. Для себя он решил пересмотреть мнение о них. — Но если тебе будет охота ещё раз прогуляться здесь, то ты знаешь где меня найти, Гинри-тян! — мягкая, веселая улыбка. Прогуляться здесь ещё раз… От этой мысли хотелось вывернуться наизнанку. Гинрей окинул взором серебристых глаз эти полумертвые улочки, косые, бедные разваливавшиеся дома и жутких людей, которые искоса глядели на него угрожающим взглядом. И что ещё за Гинри-тян?! Словно заметив его ничем неприкрытый страх перед ними, Чоу легким движением руки стукнула его по плечу, отчего мальчик непроизвольно дернулся. — Да не бойся, не бойся ты! Не съедят они тебя. Посмотрят немного и всё. На секунду в мальчике проснулась гордость. Нет, наверное, гордыня. — Да я и не боюсь! — он важно задрал подбородок. — Чего мне бояться? Я же… — Знаю, знаю! Этот, как тебя… Забыла. Она забыла. И снова он убеждается в том, что здесь, в пыльном Руконгае, его статус и фамилия не играют никакой роли. Задави бы его те двое парней — кто бы спросил его имя? Она спросила. — Благородных каких-то кровей, я точно запомнила, — отмахнулась она, улыбаясь. Всё верно, ей ни к чему запоминать его. Ни к чему принимать его величие, не за чем пытаться угодить или быть вежливой. Она может позволить себе быть самой собой. И он тоже. Наверняка он больше не встретит её, а уже через несколько дней, когда коленки его заживут, а одежда будет постирана, он и не вспомнит об этой девчонке, также как и она о нём. Поэтому сейчас Гинрей решает, что может насладиться этим первым и последним днём, когда кто-то говорит с ним так свободно и легко. Довольно много времени ушло на то, чтобы приблизиться к Сейрейтею. Гинрей понимал — идти до него ещё довольно долго, только это его совсем не огорчало. Всю дорогу он говорил с Чоу обо всём — ему казалось, только ей он мог сказать всё, не стесняясь в выражениях, но всё равно отчаянно их подбирая. На его глупо брошенные фразы она лишь смеялась, так и не позволив себе упрекнуть юного Кучики. И вовсе не из-за его происхождения — просто не хотелось. От осознания этого тепло разливалось по телу, и даже в таком месте как Руконгай становилось хорошо, спокойно. Из её уст он узнал, что в Обществе Душ она не так уж давно. — Сначала я даже не поняла, куда попала, — говорила Чоу. — Я почти не заметила разницу между моим городом и этим. — девочка шумно и недовольно вздохнула. — Что при жизни без гроша, что сейчас! Кто бы знал, что загробный мир ничуть не лучше. Но её лицо тут же приободрилось, а глаза загорелись веселым огоньком. — Ну ничего! В следующей жизни заживу на полную! — её голос быть мечтательным, ничуть не усталым. — Уж поверь, я ни в чём себе не откажу! Глядя на эту жизнерадостность, Гинрей и сам заулыбался. В его голове так и не укладывалось то, что ей удалось сохранить свою человечность, живя в переполненном злобных душ месте. Но он радовался. И понимал — больше ей, кажется, сейчас не нужно ничего. Путь уже не казался бесконечным, и время пролетает как миг, который хотелось бы остановить. Остановить за милой, увлекательной беседой на равных. Беседой между ним и ею — таких далеких друг от друга миров. Чуть поодаль в свете закатного солнца кучкой столпились рядовые шинигами. Гинрей приметил из издалека — они взволнованно переговаривались между собой, шумно обсуждали что-то произошедшее. Используя сюмпо, остальные подтягивались к ним и на вопросы и лишь разводили руками. — Не тебя ли ищут? — Чоу ткнула в них пальцем, и Гинрей пригляделся, узнав несколько шинигами шестого отряда. Заметив знакомую фигурку мальчика, рядовые дружно помчались к нему со вздохами и вопросами. Они окружили его большой черной стеной, пытаясь расспросить обо всём, но вежливо — в уважительной форме. Окруженный высокими мужчинами, Гинрей так и потерял её из виду, не успев сказать на прощания ни слова. Тот вечер был беспокойным, и впервые в поместье царил такой ажиотаж. Гинрей лишь покорно кивал головой на все упреки в его сторону, а попытки объясниться превращались в жалкое блеяние барашка. Отчитывали и рядовых — дескать, не увидели юного Кучики, не уследили, бросили на произвол судьбы. Только вот совсем они не были виноваты. Гинрей понимал это всем сердцем, но возразить строгому отцу — всё равно что самому лезть в пылающую телегу. И он отмолчался, в тот вечер впервые ощутив на себе весь груз ответственности наследника клана Кучики. После горячей офуро, где Гинрей до красноты оттирал своё тело от руконгайской пыли, его отправили спать без лишних слов и возражений. Он не сопротивлялся, как всегда, ни единому слову, но чувствовал стыд. Лишь мысли о светлой девочке по имени Чоу не давали ему как следует осознать всё безрассудство своего побега. Возможно, единственный раз в жизни ему удалось быть с кем-то на равных — не ниже и не выше. И если тогда, ещё днём, он посчитал, что вскоре забудет этот случай, то теперь, лёжа на мягком теплом футоне, этого делать не хотелось. А она там как? Наверняка спит где-нибудь свернувшись калачиком, укрывшись грязной тряпкой. Почему-то от этой мысли становилось неприятно. *** С того самого дня, дабы у юного Кучики не было времени даже думать о подобных вылазках, к нему представили новых учителей. Самых лучших в Готее, требовательных и строгих, от глаз которых было не укрыться. Каллиграфия, этикет, манеры, законы, история и, верно, бесконечные тренировки — год за годом время стекало за изучением этих наук. Как все считали, все это подавило в нем робость и страх, сковало ненужные эмоции в прочные цепи, вбило в голову осознания того, насколько тяжёл груз ответственности на плечах юного Кучики. Но в сердце и душе его так и звучал звонкий девчачий голос:«Где твоя часть этих… Благородных этих всяких!» Тогда, сжимая руку в кулак, он и сам задался этим вопросом. Он искал его, искал в бесконечных изнуряющих тренировках, искал в глубоком изучении наук и правил, законов, думая, что в знаниях он сможет… Но… Так и не понял, что есть эта самая честь.