Он нажал на кнопку вызова

Нажимает кнопку вызова, оглядываясь, не собирается ли войти кто-то еще. Галстук на шее неприятно давит, а рубашка сковывает движения. Георгий уже буквально мечтает о том, чтобы плюхнуться в немного жесткую кровать с бутылочкой холодного пива. Что может быть лучше после такого тяжелого совещания? Этот противный немецкий тип снова его унизил перед всеми. «Понаехали тут», — фыркнув, Миронов отходит к задней стенке лифта, как вдруг: — Подождите, мне тоже вниз, — кричат с явным акцентом. — А вот и отребья, — про себя произносит Георг, а сам таки нажимает на кнопку. Дверцы, которые почти закрылись, вновь стали разъезжаться. Арийской внешности, муженек с портфелем в руках входит в лифт. — Danke. Стоит немцу войти, как кажется, что время нарочно остановилось, чтобы как можно сильнее взбесить и без того на иголках Миронова. Дверца в этот раз закрывается подозрительно медленно, но господина Зольберга это ни чуточку не смущает — он внимательно рассматривает своего оппонента, доброжелательно улыбаясь. «Чего уставился, гандон?» — проносится в мыслях Гоши, но виду, что ему откровенно неприятно, подавать нельзя — иначе следующая их деловая встреча точно обернется дракой. Три. «Гитлеров щенок». Два. «Сучья морда в пидорасьих очках». Один. «Да я б…!» Остановка. Свет в лифте, яркий, но терпимый, превращается в освещение сцены из фильмов ужасов. Зольберг с опаской смотрит куда-то вверх, а Георгий от неожиданной встряски руками опирается о стенки. Вторая стенка, впрочем, оказалась мягкой и приятной на ощупь. — А? До Георга медленно начинает доходить в полутьме, что он лапает лицо своего конкурента. Резко отдергивает руку, понимая, что это всего лишь инстинктивное действие, но в следующий миг в его голове будто бы кто-то нажал на переключатель. «Такая случайность». Случайность ли?.. — Entschuldigung. Но. Она может обернуться для него исключительной возможностью показать дрянному немцу, кто тут достоин быть главой отдела, а кто — мелкой сошкой. — Ты что-то сказал? Немец виновато оборачивается. — Прости. — Не прощу. Глаза Штефана становятся комично круглыми в этих его прямоугольных очках. — А?.. — рассеянно спрашивает Зольберг, но ему в рожу уже летит суровый русский кулак. Лицо горит от удара. Немец хватается за щеку, словно тупой, радуясь, что не в глаз. Его одолевает чистая фашистская злость. Мало того, что на летучке постоянно лез со своими идиотскими репликами во время его доклада, так теперь и вовсе с ума сошел. «Der Arschlecker!» — Немец берет резкий разворот и засаживает… ему прямо в яйца. Хоть он не совсем того хотел, но удар получился сверхэффективным — противника скрючило, сломило пополам, заставило, тяжело хрипя, спиной прислониться к стене. — Блядь, ах ты ебанный пидарас! Урою, хуесос фашистский! — Это кто тут «хуесос»?! — матерное слово зазвучало новыми нотками с уст Зольберга. Штефан хватает противника за воротник и резко дергает на себя, затем откидывая противника к стене, от чего тот наверняка больно ударяется затылком о металл. От силы, с которой приложился немец, верхние пуговицы рубашки не выдерживают и отваливаются. Обнажаются острые ключицы рослого мужчины. С глупым желанием «пусть этот русский, как шлюха идет потом по улице», Зольберг еще сильнее дергает за рубашку, обнажая почти весь верх. В глаза почти сразу бросается надпись чуть ниже ключиц. «My Life…» — My Rules, — не скрывая насмешки, произносит окончание фразы. «Приятная неожиданность. И кто тут у нас хуесос?» — гейский слоган на ключице, вызывающее поведение. «Даже более, чем вызывающее», — думается Зольбергу следом. Он морщится, все еще ощущая след на щеке. Этот муженек определенно латентный гомосексуалист. «А раз так, стоит показать ему, кто он на самом деле». Штефан хватается руками за плечи Миронова и опускает с силой его вниз, заставляя то ли упасть, то ли сесть, но главное, что мужчина теперь возле его ширинки. Русский оказался достаточно хиленьким, хоть и пытался строить из себя могучего. Еще приложив его к стенке головой, смотрит на полудохлое тело. «Сколько у тебя там см в брюках?» — лифт превращается в место изнасилования. Русский без рубашки. Русский без брюк. Русский голый. Ан, нет. Он в носках. Дырявых. «Мужики не снимают носки во время секса. Наверное, даже геи», — немец оказался не без юмора. Глядя на нолик с вялой палочкой, Зольберг решает подрочить Гоше. Пальцы с аристократизмом двигаются по «мертвому» стволу. Свет мерцает. Кажется, Миронов начинает приходить в сознание. Он полуосознанно размахивает руками, пытаясь задеть Штефана, но с координацией у него пока явные проблемы. Не выдерживая глупых попыток, немец хватает недавно снятый галстук и перевязывает им запястья мужчины. Брыкаться русский не прекращает, начинает дрыгать ногами и бедрами, тщетно пытаясь подняться. — Ты… — Halt die Fotze! — немец не дает русскому и слова вставить, он снимает с себя обувь и носки, последние запихивая Миронову в глотку. — Ты что-то хотел сказать, грязный русский? Он прижимает податливое тело к полу лифта собственным весом, созерцая дело собственного творчества. Одновременно чувствует, как движения ногами и бедрами со стороны нижнего из них приводят его к особому состоянию. Особое состояние начинает болезненно отзываться внизу живота, будто бы пытаясь изнутри продавить тесные, хоть и с виду классические, брюки. Немец пальцами аккуратно и с растущим нетерпением расстегивает ширинку, ощущая свободу. Ту свободу, которая понятна только мужчинам. Приспускает брюки. Русскому дается возможность довольствоваться видом немца, не любящего носить нижнее белье. — Натирает, — отвечает тот на незаданный вопрос, даже не читаемый в глазах Гоши, который тут же отворачивает голову в сторону, пытаясь хотя бы свои глаза и часть психики спасти от изнасилования. — Не. Смей. От меня. Отворачиваться. Грубая рука блондина, очень хорошо, как для немца, знающего русский язык, поворачивает голову Гоши в свою сторону. — Смотри. Сам хватает второй рукой свой член и начинает себе наяривать. Не выдерживая напора возбуждения, с опасливой спешкой, приближается тазом к лицу Миронова. Сперва несколько раз, словно маньяк, которым отчасти сейчас и является, водит по щекам Гоши хуем, затем забирает носки из его рта, зажимает ему нос и впихивает член к нему в рот. Немного вперед и совсем чуточку назад. Поступательные движения, от которых у Миронова, ясное дело, проступает рвотный рефлекс. Он задергался всем телом, но силы и так почти на исходе. Не будучи удовлетворенным только своим удовлетворением, Зольберг запрокидывает свою руку назад, прикасаясь к сжавшемуся анусу. Он легко протискивается внутрь пальцем и, отыскав простату, начинает массировать. Движения во рту, движения внутри… вопреки желанию, у Гоши встает. И он охреневает. Три. «Бля-ять, я не…» Два. «Харош, сейчас блевану». Три. «А руки-то некрепко связал». Лифт начинает неистово трясти. Свет гаснет полностью. Гоша лишь чувствует, как галстук спадает с его рук на пол, освобождая запястья, а хуй больше не полощет его ротовую полость. — Мы… Будто его сорвало с цепей, лифт резко потянуло вниз, в это же время мужчин слегка подбросило к верху. Остановка, столь же неожиданная, как и само падение, заставила немца орать, аки резанного. Потому что. У него. Блять. Мать вашу. Да ну его в задницу! Так не бывает, еба-ать, как же больно. Verdammte Scheisse! Arsch! Fotze… Оказывается хуй русского в заднице. Из-за дебильной тряски, Зольберга отбросило назад. И его дырочка оказалась удачной мишенью для возбужденного им же оружия. Штефан тут же инстинктивно пытается встать, но, набравшиеся откуда-то могущества, руки русского сажают его обратно на хуй, вызывая боль, еще больше первой. Член все еще в нем неглубоко, но это не играет большой роли, когда ты анальный девственник. Немец матерится. Немец орет. Немец начинает завывать «еб твою мать». — Это твоя судьба, уебок, — иронично проговаривает Георгий без намека на улыбку на лице. Тем временем лифтеры отремонтировали лифт. Открытые дверцы. Босс и оставшиеся до позднего времени подчиненные толпятся, заглядывая с любопытством внутрь. Потому что такую картину хрен где еще увидят. Больше в офисе ни Зольберг, ни Миронов не появлялись, а между их бывшими коллегами теперь снует история, начинающаяся словами: «Как-то немец и русский ехали в лифте».