White on white

White on white translucent black capes Back on the rack Bela Lugosi’s dead Bauhaus — Bela Lugosi’s Dead — Сука, сигареты, какая тварь спёрла моё курево?! — надрывался голос за стеной. «Тварь ли я дрожащая или право имею?» — Мертвец понятия не имел, откуда он знал это выражение, но сейчас оно иллюстрировало его положение, как ничто другое. Ещё час назад, когда Рыжая передавала ему две слегка помятых сигареты за спиной у Паучихи, Мертвец был твёрдо уверен, что «право имеет». Даже Рыжая улыбалась так, как только она могла улыбаться: широкий, заводной оскал крупных зубов контрастировал со взглядом круглых чёрных глаз, в которых радужка сливалась со зрачком. Пусть выглядело неискренне, но Мертвец уже начал привыкать — она не умела по-другому; его и это подобие дружелюбия подбодрило. Теперь же он трясся в кладовке. Взмокший, с ледяными руками и горевшим от стыда лицом. Сильно воняло спиртом и моющими средствами, но Мертвец обратил внимание на это только сейчас. Он сжимал сигареты, всё больше деформируя дефицитный товар, одновременно пытаясь не стучать зубами. «Тварь дрожащая», да-да. Скоро его будут разыскивать — у него было алиби, обеспеченное Рыжей и Смертью, только на два часа. Один прошел за то время, пока он пытался справиться с паническим страхом перед Белым — самым страшным из увиденных им старших. Псих с огромными, налитыми кровью глазами и смехом гиены. Самое страшное в том, что он — дурак, обладающий силой, а есть ли кто-то страшнее для Могильника, маленького острова, посреди неведомого океана Дома? Мертвец хлопнул себя по впалым щекам. Больше тянуть было нельзя. Одну сигарету он зажал в зубах, вторую спрятал в карман пижамных штанов. Из другого кармана он достал зажигалку, заполненную где-то на треть. Руки ещё била мелкая дрожь, но Мертвец больше не медлил. Он поднёс зажигалку к лицу, зажмурился и несколько раз прокрутил колёсико. «Тлеет», — с облегчением подумал Мертвец. Ещё раз повторить все телодвижения он бы просто не смог. Первый вдох дыма отдался сухим жаром в груди и надрывным, продолжительным, но тихим кашлем. В тот момент Мертвец подумал, что если отхаркать лёгкие, то будет не так ужасно. Подождав, по его меркам, вечность, он затянулся ещё раз. Гадость. И что в этом находил Белый и другие старшие? После четвёртой затяжки Мертвец перестал кашлять, еле выносимая горечь текла и вытекала через дыхательные пути более свободно. После он отвинтил крышку непрозрачной бутылки с жидким моющим средством кислотно-зелёного цвета на дне и, убедившись, что в ней полно и затонувших окурков, начал стряхивать пепел туда. Он замер в ожидании — теперь даже крики Белого, уже звучащие где-то вдалеке, не разрывали дымного спокойствия. Вспоминался подслушанный Рыжей разговор его родителей и Януса: «Сказали, что операция прошла успешно, но потом могут быть какие-то осложнения…» Это было позавчера, а казалось, что прошел год с тех пор, как Мертвец не мог спокойно смотреть в глаза Рыжей. Вообще он тогда ждал, что она будет мямлить или отворачиваться, говоря о подобном, как всякая здоровая, как бык, девчонка, говорящая с больным и слабым мальчишкой. Но нет. Ни стеснения, ни жалости он не увидел. Большие круглые глаза, где радужка сливается со зрачком, на румяном лице, обрамлённом не рыжими волосами — тысячами свечек. Мёртвые глаза на живом лице. Пугало и завораживало. Да, тогда он ещё не понимал, почему всех остальных от кабинета Януса гоняли, а её — нет. Рыжая, заметив, что он перестал слушать, тоже замолчала. «У тебя уже дважды останавливалось сердце, — заметила она после паузы. — То есть — ты дважды умирал». Мертвец, в очередной раз затягиваясь, вспоминал, как он прошлый кивнул, глядя перед собой и считая, что пока он не смотрел в глаза Рыжей, то она была совершенно нормальной. «Мне тоже дадут кличку, как тебе?» — спросил он тогда робким сиплым голосом, словно ему было не двенадцать, а, по меньшей мере, на пятьдесят больше. «Уже дали. Мертвец. Раз уж ты несколько раз умирал». «Ясно, — а что ему ещё оставалось ответить? Только сейчас он гордился своей кличкой, тогда она вызывала ужас. После этого он попытался неуклюже перевести тему: — Что ещё сказали?» «Что у тебя какая-то беда с лёгкими. Такое заумное название у болезни… Сказали, что всё усугубилось из-за постоянного пассивного курения, и что, если начнёшь курить, то умрёшь от первой же затяжки. Ну, мне пора». «Подожди. Ты можешь достать сигареты?» Да, с того момента он и начал оправдывать свою кличку. Сигарета дотлела до фильтра, и он бросил её в бутылку к остальным, завинтив после этого крышку и поставив к остальным. Дым медленно утекал через вентиляционную решетку. Карман грела не выкуренная сигарета. «Кажется, меня где-то надули. Или я не заметил, как умер после первой затяжки?» Выбравшись из кладовки, позеленевший от злости Мертвец посеменил к Смерти и Рыжей, чтобы пожаловаться на ложь Пауков — ведь привык же называть этих монстров в белых халатах Пауками! — и свою феноменальную живучесть. «Это было нечестно», — вот и всё, что хотел заявить им Мертвец со всем возможным пафосом. Он знал, что это было нечестно, как и то, что нечестно это было именно по отношению ко всем другим смертельно болеющим, но страстные обвинения «о неправильности» не складывались в конкретные обоснованные предложения. — Эй, ты! Значит, он уже не пожалуется. — Я чую, сука, что ты украл… — Что я украл? — Ещё прикидываешься, тварь?! В ушах зашумело, а в глазах потемнело — Мертвец не сразу почувствовал удар, голова взорвалась болью позже. Бок холодила стена. — Я правда не знаю… Толчок, Мертвец упал на колени, пинок под рёбра. И тишину разорвал топот. Белого рядом больше не было, но холодные паучьи руки приподнимали его с некой долей осторожности, которой Мертвец не хотел. — Кто это сделал? Мертвец, пошатываясь, встал на ноги. Боль от ударов исчезала. — Говори! Он пошел в палату Смерти, но Паучихи не хотели вступать на территорию царствования Рыжей. Потому что Смерть любил её, Паучихи любили Смерть, а Рыжая любила, когда никто не заходит в палату, пока она там. Ну и Смерть она тоже любила. Потому Паучихи повели Мертвеца за руку к его палате, а он почти не сопротивлялся. И в конце концов оказался рад этому — хрустящая, пахнувшая дешевыми порошками подушка обхватила его голову, одеяло — не толстое и не тонкое, а такое, какое надо — легло на него, а сухая длинная ладонь какой-то из Паучих почти невесомо взъерошила его волосы, нежнее и заботливее, чем делала его мать. Он словно настоящий мертвец лежал на белом, каждая союзница настоящей смерти перебирала восемью лапами в постоянной работе рядом с ним, а Могильник дарил ему покой, где есть лишь удобство и светлая грусть Паучих. Он стал частью Могильника — могущественного полубога, союзника смерти, в котором не было ничего природного, кроме известной борьбы за жизнь. И в этой очередной борьбе Мертвец вышел победителем. Так Мертвец только на следующее утро попал к Смерти и Рыжей. Свежий, отдохнувший, обновленный — ничего не болело, даже синяков от вчерашнего не было. Могильник бодряще действовал на него. Однако рассказывать о выкуренной сигарете и избиении Белым было не очень интересно — все слова потерялись, а события выглядели столь блёклыми, что Мертвец ограничился кратким пересказом. Рыжая переспрашивала, а Смерть улыбался, только раз спросив: — У тебя же всё болит? — Ничего не болит, наоборот ещё никогда так себя не чувствовал. — Эй, Мертвец, как тебе мой новый дракон? Рыжая с завидным упорством продолжала разрисовывать своё тело. Раньше, говорил Смерть, была только пара «татуировок» в день, сейчас она разрисовывала себя на всех частях тела, куда могла дотянуться, и хвасталась ими. — Ну, ничего такой, — сказал Мертвец, рассматривая нечёткий рисунок на предплечье, больше напоминавший какого-нибудь лебедя, гуся или кого-то из той же песни. Зашла Паучиха, и разговор притих. Мертвец с Рыжей встали с кровати Смерти, пока с ним ласково разговаривала Паучиха. Они пересели на подоконник. И никаких замечаний. Палата Смерти — место всех исключений из правил. — Нарисуй ты мне дракона, а мы проверим, у кого он лучше, — Рыжая протянула ему чёрный маркер. Она не просила, а ставила перед фактом. Мертвец взял маркер и начал рисовать. Тело, голова и хвост вышли неплохо, и Мертвец, высунув язык, старательно выводил детали вроде морды и шипов. Шаги. Шёпот. Мертвец поднял глаза и сразу же вернулся к рисованию. В палату зашла ещё одна Паучиха, руки мяли белый халат, глаза бегали. Явно произошло что-то интересное, но они с Рыжей сидели далеко. Так что вся надежда на любимчика Могильника и его обитателей — Смерть. И он, посмотрев своими ангельскими глазами на Паучих, невинно спросил: — Что-то случилось? Паучихи обернулись, и взгляд их смягчился. Он всё ещё казался им ребёнком, которого нужно от всего охранять, но его взгляд уже умел подчинять себе осознанно. С возрастом мягкий притягивающий взгляд Смерти станет только помехой, поэтому сейчас он старался отрываться наперёд. — Ох, — Паучихи обменялись взглядами, признавая своё поражение. — Рано или поздно все всё равно узнают. Час назад умер… «Так ему и надо, он та ещё тварь», — мысль пронеслась спокойно и даже обыденно, в духе «неплохо, завтра может снег пойти». — Может, я тебе дракона без крыльев нарисую? — Мертвец попытался скорчить рожицу типа «ну пожалуйста, ты же такая хорошая». — Фиг тебе! С крыльями. Главные недостатки Рыжей, из-за которых Мертвецу периодически хотелось её придушить — любовь к командованию и неспособность идти на уступки. А приём «просящих глазок» проходил только у Смерти, и то через раз. Кроме того у Мертвеца не такая фотогеничная рожа. Крылья выходили кривоватыми, напоминающими контур младенческой ладони. «Что за ассоциации, не соответствующие высокому положению моей клички?» — подумал Мертвец. — А как он умер? — раздался тихий голос Смерти, утонувший в громком, но неразборчивом шёпоте. Вопрос, пусть даже и от любимчика Паучих, был проигнорирован, обе вышли из палаты, громко шагая, хотя и обладали даром передвигаться бесшумно, как и все Пауки. — Кажется, вас назвали отбросами, — Смерть улыбнулся названной сестре и Мертвецу. — Потому что мы проигнорировали их слова о смерти этого говнюка? Знаете, мне жаль, что он умер сам, я бы этого придурка при случае сама убила бы! Рыжая всегда взрывалась без каких-либо предупреждений. Смерть уже научил, что нужно молча пережидать эти припадки, длящиеся в районе трёх минут. Мертвец прикрыл глаза, воскрешая в памяти лицо Белого, его длинное тощее тело в пижаме на пару размеров меньше, клочковатые осветлённые волосы, уже потемневшие у корней. И вот он, Белый, в каком-то смысле ставший тёзкой Мертвеца, — что за гадость?! — лежит на стерильно белой простыне, в стерильно белом Могильнике. И Паучихи в белых халатах, рыдавшие о «бедном мальчике», которого они ещё день назад называли «самым большим проклятием», рядом. Сейчас же они бы радовались чудесному воскрешению Белого и одновременной чудесной смерти Мертвеца и Рыжей. А ведь ещё вчера, когда Мертвец казался им больным, они его едва на руках не носили, нежили, как кассеты с любимыми песнями. Людям иногда кажется справедливостью и утопией воскресить мёртвых и похоронить живых. А тех, кто постоянно имеет дело со смертью, эта иллюзия преследует постоянно. Ещё раз воскресив в памяти образ Белого, Мертвец с ощущением неправильности осознал, что и сейчас этот говнюк вызывал в нём лишь трудно преодолимое желание плюнуть ему в лицо. У Рыжей, наверное, тоже. А вот про Смерть Мертвец ничего не мог сказать, даже учитывая то, что именно ему Белый портил жизнь больше всех. — Не думай об этом, — Смерть улыбался ему самой прекрасной улыбкой. — Да, забудь о нём; одной проблемой меньше, — Рыжая нахмурилась. — И ты не дорисовал мне дракона! Мертвец пересел с Рыжей на кровать к Смерти и продолжил мучить дракона, а ногу у кармана его пижамных штанов грела не выкуренная сигарета Белого.