21/3

— Юнги, хватит. Вовсе нет, не хватит. Он трет. Трет, трет, трет, трет. Трет, пока на внешней стороне ладони не остается красное пятно. Пятно горит огнем, но нет самого главного. — Ты не сотрешь метку соулмейта. Блядский голос Намджуна раздражает ушные перепонки, давит на внутренности, словно это, блять, не слова, а пудовые гири. Нет, Юнги никогда не перестанет пытаться. — Я смогу, — упрямо поджимает губы, настойчивее впиваясь собственными ногтями в кожу. Сколько себя помнит, Мин Юнги жил с легкой завитушкой на ладони. Эта завитушка — словно клеймо на него поставили — знак его соулмейта. Единение душ, говорите? Да нахуй оно ему надо. — Перестань, Юнги, ты травмируешь себя. У Намджуна очень холодные руки и спокойный голос, в котором даром что сталь не звенит. — Никогда, слышишь? Я никогда не перестану! Юнги раздирает кожу в кровь, словно звереныш накидываясь на собственное тело. Убрать, убрать, убрать. Чтобы никто не видел. Чтобы все забыли, что у Юнги на руке это… это. — Блядь, Юнги, посмотри на меня. Больно-больно, руку саднит и немного мокро.  Юнги понуро поднимает голову, потому что когда Намджун говорит так — нельзя не слушать. — Что? — Метка ничего не изменит. Намджун очень глупый, но Юнги-то знает правду. Знает, что вторая часть его души, что-то эфемерное под названием 'соулмейт', разрушит до основания всё имеющееся. Юнги знает, чувствует этим своим звериным чутьем — соулмейт заставит забыть Намджуна. Вторая часть души, которая вырезает твое сердце и отдает тебя во власть ебучему 'так решила судьба'. Намджун очень глупый и Юнги просто очень хочет его защитить. Он, как всегда, упрямо поджимает губы и хмурится, получая легкий тычок холодным пальцем между бровей и улыбку, от которой в обычное время на душе расцветают гейские ромашки. — Не хмурься, а то так и останешься до конца жизни. — Прости, — тихо-тихо выдает Юнги, каждой клеточкой чувствуя саднящую рану. Назавтра затянется. Проклятый знак вернется на свое место. Но он, кажется, выбил себе еще один день с Намджуном, ведь пока метки нет, Юнги думает, что с ними все хорошо. /// Юнги тепло сворачивается у Намджуна под боком, тыкается носом куда-то в подмышку и думает. Прикрывает блаженно глаза, вбирая в себя чужое тепло, и не может найти слов чтобы описать свое счастье. Цветущие гейские ромашки на радужных полях, где пасутся радужные единороги. — Не болит? Намджун касается перевязанной ладони и целует место, где, как чувствует Юнги, снова пульсирует метка. И нет, Юнги не остановится. Пусть до крови, до мяса. Пусть. Лишь бы не было проклятого знака, рушащего миры. — Душа болит, — наверное, так честнее. Это животный страх заставляет себя калечить, потому что без Намджуна, пусть даже с этим своим соулмейтом, Мин Юнги совершенно пустая оболочка. — Это она свою часть зовет, — и вообще-то Намджун пытается пошутить, но так, блять, неловко, что… Серьезный взгляд Юнги — это словно в тебе выжгли дырку. — Мне не нужен никто кроме тебя. Ты, ты должен быть второй моей частью. Намджун не должен, потому что… Потому что его соулмейт — сорокалетний мужик с лысиной и тремя детьми. И об этом Юнги не нужно знать. Намджун, по меркам Юнги, целый. Собранный. Но… Нет, он не расскажет об этом ему. Потому что любит его. И потому что все еще верит, что вторая часть души приносит счастье (пусть в одном конкретном и проебалась знатно). — Я бы очень хотел, Юнги, в самом деле, — безотчетно тонкие пальцы Мина вырисовывают на груди Намджуна витиеватый узор. Юнги тихо мечтает. Если только бы можно было… — Не хочу думать, что кто-то может быть важнее тебя. — Никого не будет, Юнги, — Намджун ласково касается губами светлых волос, — метка ничего не изменит.  — Да, ты прав.  Убедить Юнги иногда очень легко. Но внутри вязнет тревога. Метка… что будет с Намджуном, если эти слова не помогут? /// Чонгук лупоглазый и неказистый. А еще на голову ниже Юнги и (не)забавно прикусывает щеку изнутри, когда задумывается. Намджун думает, что это, блять, пиздец. — Ты… — слова затихают в горле у Юнги, тот цепляется одной рукой за другую, прикрывает метку. Метку, которая, как помнит Намджун, горит огнем при первой встрече с тем самым… Чонгук… — …мой соулмейт? — пока Юнги задыхается, Чонгук надувается радостью, как большой воздушный шар. (Хоть бы ты лопнул, думает Намджун). — Э-э-э, нет, прости, ты ошибся, у меня уже есть соулмейт, — Юнги беззастенчиво тыкает пальцем в Намджуна и цепляется за его одежду, как за спасательный круг. Только Намджун и сам тонет — слишком быстро. Слишком рано. Намджун, бля, нихуя не готов. Почему именно Чонгук, которого Рэпмон знает уже около миллиона лет? Почему именно Чонгук и как же дебил Намджун этого не заметил раньше? — Ты зачем врешь? И голос у Чонгука какой-то мелодичный, переливчатый. Не мужественный нихуя. Нет, такой Юнги не подойдет. Юнги нужен кто-то, как Намджун. Большой, сильный и умеющий прорастить ромашки. А не… — Нам пора. И Юнги сбегает, как крыса с корабля, потому что они оба тонут. Намджун впервые думает, что это правильное решение. Убежать от Чонгука. Потому что тот молод, симпатичен и пусть слишком миловиден… Но ведь Намджун подходит Юнги намного больше. — Метка ничего не изменит. Сколько раз, словно мантру, придется повторить? Когда это станет каким-нибудь ебучим заклинанием отгоняющим соулмейтов? Или они просто слишком неправильно все это воспринимают. — Мне ведь вовсе не обязательно его любить? — спросит Мин Юнги, забираясь дома к Намджуну на колени и обнимая так, словно сейчас раскрошит все кости. — Да, тебе вовсе не обязательно, — просто ответить. Не дрогнув. Любить… — Метка ничего не изменит. Юнги прожигает дырку взглядом, от которого дыхание перехватывает. Нет, Намджун вовсе не сомневается. — Совсем ничего. И целует мягко-мягко, чтобы передать всю свою любовь. Нет, Намджун не сомневается. Он может дать намного больше Чонгука. И даст. // Чонгук Намджуну вообще нихуя не нравится. Одно большое ходячее недоразумение. Юнги пугается, сжимает ладонь Намджуна до синяков (Намджун дома морщится от синячной боли, но черта с два покажет свои тревоги Юнги), то ли просит защиты, то ли ненавязчиво посылает сигналы sos. Чонгук Намджуну вот нихуяшеньки не нравится. — Давай переедем, хочешь? — скажет Ким как-то, а потом Мин Юнги подхватит споткнувшегося Чонгука, и внутри что-то предательски дрогнет. Метка же ничего (?) не значит… Стоит принять одну непреложную истину: слова помогают только тогда, когда в них веришь. Намджуну же всегда вера давалась с трудом. Да и как верить, когда Юнги вдруг словно ломается и собирается заново. Но Чонгук же какой-то маленький уродец, низкий и словно тростинка. Как его только ветром не уносит? (и лучше бы, блять, унесло). Он Юнги, безапелляционно думает Намджун, не подходит от слова нихуя. Как это несуразное существо может быть частью персикового принца с его ромашковыми букетами? — Мне страшно. Будет говорить Мин Юнги. А потом так заливисто смеяться, обнимаясь с Чонгуком, что у Намджуна будет сердце биться в подошве новых кед. Пиздец. — Между нами ничего не изменится. Будет говорить Мин Юнги, а потом оставаться на ночь у Чонгука, чтобы посмотреть новый фильмец с сексапильными телочками под рейтингом 18+. И это будет самый глобальный пиздец за всю намджунову жизнь. Итак, — Я тебя очень люблю. В каком из четырех слов Мин Юнги наебал его на всю жизнь вперед? Это мерзко: Юнги торчит с Чонгуком, словно прилип к нему. На руках у них одинаковые, идентичные пятна замысловатого узора отметины; Юнги говорит о Чонгуке. Мол, с ним очень круто и у них одинаковые увлечения. Чонгук, оказывается, советует самые ахуенные книги на свете. Ну да. Да. Намджун по-блядски ревнует, швыряется посудой (хотя хотел бы размозжить чью-то голову о злополучную стену, знать бы только чью именно хочется сильнее) и ненавидит эту проклятую вселенную с ее законами. Лучше бы Юнги сдирал с себя кожу, но был бы тем самым. Которого хотелось любить. А не этим.  Чонгук, типа, считает, что клубничный шампунь — пизже. (А Намджун, покачивая пальчиком, терпеть не может клубнику). Чонгук, типа, весь из себя умник. Юнги тащится, очевидно тащится. И Намджун думает, что проебался. Все. Конец. Юнги на неделю остается у Чонгука, потому что думает перевестись в его университет (якобы изначально выбрал не ту специальность), а потом перекрашивает волосы в цвет нежно-розового (потому что Чонгук сказал, что ему так больше, блядь, идет). У Намджуна на лице написано все. И кажется: ненавидеть Юнги в этот момент слишком просто. Но… — Знаешь, метка — ничего не меняет, — желание уничтожить бережно хранимый цветочек гейской любви куда-то исчезает. — Чонгук — это как очень близкий друг, словно я знаю его целую вечность. Это становится скучно. Приедается. Он такой же, как я. Тяжело, наверное, меня любить? У Юнги задумчивый взгляд и рассеянные помешивания ложкой в ромашковом чае. У Намджуна на лице одно большое '???', помноженное на острый приступ внезапной любви к. — Я знаю, я тебя расстроил. Как это так, почему так быстро отходит месячная обида? — Прости, пожалуйста, — и смотрит опять этим самым. Как при первой далекой-далекой встрече, когда у Намджуна, как и сейчас, сердце вспороть пыталось грудную клетку. (Вообще-то, думается, жить можно и с соулмейтом). Юнги ласково касается губами щеки, с шумом отодвигая табуретку, и слишком быстро оказываясь рядом. Намджун знает, что тот неосознанно царапает ладонь (самая плохая на свете привычка МинЮнги). Но у Юнги на губах яркая-яркая улыбка, от которой отчего-то слишком спокойно. Ким обнимает его, втягивает привычно-родной запах персикового шампуня, сильнее сжимая тощее тело в объятиях. — Эта метка — она ничего не значит. Я люблю только тебя, Намджун. И вообще-то можно жить, если у кого-то, кого ты любишь, есть соулмейт. Это ведь не имеет никакого значения. Любовь не меняется. — Я тебя тоже.