То, что я хочу

На Ковчеге алкоголь был редкостью, так что, если кто-то из них имел возможность разделить выпивку, все это ограничивалось двумя-тремя глотками. Но здесь, на Земле, имея доступ ко всему, что только могло понадобиться, они могли наслаждаться крепким напитком чуть ли не каждый день, из-за чего и был принят закон, запрещающий иметь одному человеку больше одного стакана в неделю. Но, если закон и существовал, ему вряд ли кто-то следовал, потому что желание насладиться горячим напитком заглушало голос разума. Так что, когда Эбби снова обнаружила в кружке Рейвен самогон Монти, все закончилось тем, что, в конце концов, они разделили выпивку. Учитывая, что последний раз она пила нечто напоминающее местный самогон больше трех месяцев назад, алкоголь ударил ей в голову почти сразу же. И к тому моменту, как Эбби добралась до своей комнаты и, скинув с себя одежду, развалилась на кровати, ее ум уже был далек от реальности. Если бы Бог был добр к Эбби, он просто бы позволил ей повернуться на бок и заснуть, но он любил смотреть, как она выпутывается из сложных ситуаций, так что когда она запустила руку под одну из двух подушек, то, конечно же, нашла под ней рацию, хранившуюся у нее на тот случай, если кому-то будет необходимо срочно связаться с канцлером. И, конечно, единственным человеком на той стороне линии, соединявшей одну рацию с другой, оказался именно Маркус Кейн. В эту ночь Беллами вызвался подменить его на посту, и он впервые вернулся в комнату раньше полуночи. Сняв с себя куртку и небрежно накинув ее на спинку стула, Маркус устроился за столом, желая немного поработать, когда рация на поясе его штанов затрещала, и удивительный манящий женский голос заговорил с ним. — Маркус… Кейн. Кейн Маркус, — на той стороне линии прыснули от смеха, и он нахмурился. Он узнал бы ее голос из тысячи других. Именно ее голос. Голос, который присутствовал в его сознании чаще, чем он мог признаться. Он только собирался ответить, когда рация снова затрещала. — Хочу сказать, что видела тебя сегодня на посту. Весь такой чопорный, вечно нахмуренный. Не то, чтобы я наблюдала за тобой. Нет, вовсе нет, пф, с чего бы мне это делать? Я вообще не замечаю тебя. Нет, правда. Ладно, может, не всегда не замечаю. Но это не считается. Ну, то, как ты бегаешь в этой своей футболке по утрам, а потом снимаешь ее, и ты весь такой потный и горячий, и просто… Ха, это замечают все женщины в лагере. Маркус нахмурился, гадая, стал ли он героем какого-то глупого розыгрыша, но слегка заплетающийся язык Эбби подсказывал ему, что это именно она стала невольной пленницей шутки, под названием самогон. — Так вот. Я хотела сказать. Ты готов? Маркус Кейн, ты чертовски горячий. Такой горячий. И я хочу тебя. Но это не меняет того, что я все еще не согласна с тобой во многих вопросах, и ты все еще так часто меня раздражаешь. И знаешь, все эти твои «Я знаю, что лучше» взгляды, это бесит. Голос, идущий из рации, все еще не замолкал, но Маркус уставился на небольшой прибор в свое руке, словно видел его впервые. Он не мог двигаться, не мог дышать, он был целиком и полностью прикован ее словами: «Такой горячий. Я хочу тебя». Как долго она думала о нем в таком ключе? Виноват ли самогон или Эбби на самом деле испытывала к нему подобные чувства? Но все это оказалось совершенно неважно, потому что его дыхание участилось, а брюки вдруг стали безумно тесными. — В общем, я просто должна была это сказать. Просто… не знаю, я чувствую себя сейчас такой горячей, и когда я увидела эту рацию, то сразу же вспомнила о тебе и почувствовала это нестерпимое желание коснуться себя. Я и сейчас это делаю, ты знаешь? Я прикасаюсь к себе. И, боже, я такая мокрая и горячая даже от одной мысли о тебе. Мои пальцы собирают всю мою влагу, и если я прикоснусь к себе иначе, то точно приду так быстро, как никогда. Я хочу, чтобы ты был здесь. Так сильно, Маркус, господи, я так сильно хочу тебя здесь. Я думаю о тебе и прикасаюсь к себе. Я представляю, что это твои пальцы прикасаются ко мне. Господи, если он продолжит слушать это, то сойдет с ума. Его член был таким твердым, что Маркус больше не мог сопротивляться и сжал себя через ткань штанов, испуская задушенный стон. Он думал лишь о том, что ему нужно собрать все свои силы в кулак, чтобы не вскочить с места и не придти к ней, чтобы на самом деле прикоснуться к ее влажности своими пальцами. — Если бы ты был здесь, то сначала ты бы просто смотрел, потому что ты всегда делаешь это. Ты медлишь, исследуешь. И когда бы я захныкала от разочарования, ты бы медленно наклонился надо мной, но твои губы были бы все еще далеко от моих. И тогда я бы потянула тебя за ворот куртки, и ты бы упал на меня. И тогда ты бы наконец-то поцеловал меня. Маркус, боже, ты бы поцеловал меня. Так сильно. — Да, детка, я бы сделал это, — прохрипел Кейн, скользя одной рукой по своему члену быстрыми и резкими движениями, а другой сжимая рацию так сильно, что пластик почти скрипел под пальцами. — Ты бы пожирал меня, а я бы позволила тебе это. Твой язык был бы таким настойчивым, что мне бы не осталось ничего другого, кроме как пустить его в свой рот и попробовать тебя на вкус. Ах, и твой рот был бы таким же влажным, как влажно между моих ног прямо сейчас. И ты знаешь это, потому что твои пальцы уже там и они немедленно тонут в моих соках. — Ох, блять, Эбби, — рычит Маркус, прикусывая нижнюю губу, чтобы сдержать стон. — Ты не хочешь мучить меня, но делаешь это. Ты такой мощный и крепкий, что я наслаждаюсь тем, как ты прижимаешь меня к постели. И, БОЖЕ, ДА, ты вводишь в меня два своих пальца, и мне так хорошо, мне так хорошо, Маркус. Но я хочу больше, так что я толкаюсь тебе навстречу. Ты трахаешь меня своими пальцами, и я никогда бы не могла поверить, что ты делал бы это так грубо и жестко, но мне нравится. Маркус всхлипывает, чувствуя, как его собственные пальцы сводит от того, как сильно он пытается освободить себя от бешеного желания, и это только сильнее заводит его. Он скользит большим пальцем по своей головке и захватывает небольшую соленую каплю, представляя на месте своей руки её руку. — Да, вот так, Маркус! Я не могу, я ввела в себя уже три пальца, но это не ты, ах, — Эбби хнычет на той стороне рации, и Маркус почти что приходит от этого звука, сдерживая себя от того, чтобы не кинуть рацию в стену напротив. — Я должна гладить себя сильнее, но я не могу, мне нужен ты, так сильно нужен ты. Прямо тут, во мне. Ах, я ощущаю, как сильно растягиваюсь, и мне так приятно. Ты бы брал меня так сильно, что я кричала бы от удовольствия. Ты бы почти полностью выходил из меня, а потом резко подавался вперед. Кончик твоего члена терся бы о мои стенки, и я бы стонала, притягивая тебя все ближе к себе. И ты бы тоже стонал, так низко и хрипло, я так хочу услышать, как ты стонешь. И, господи, боже мой, я сейчас кончу. Сейчас, сейчас, сейчас. Господи, Маркус! — Эбби плачет, и Кейн представляет, как она двигает рукой все сильнее, пока не приходит, в конце концов, оседая на мокрые простыни. И он здесь, приходит после нее, представляя, как выплескивается внутрь ее естества. Комната все еще вращается перед глазами, хотя огонек на рации уже погас. Маркус все так же неподвижно сидит на стуле, пытаясь осознать, что Эбигейл Гриффин только что мастурбировала, думая о нем, и он кончил только от ее голоса. Все было плохо. Все было чертовски плохо.