Между смертью и жизнью

Клинт Бартон, приникнув к прицелу, плавным и медленным движением нажал спусковой крючок. Последний террорист упал, захлебываясь своей кровью. Глядя на неестественно-спокойное лицо Бартона, на котором живым сейчас, кажется, был один тик, дергающий щеку, Сэм Уилсон не то что бы понял — всей шкурой почувствовал. Сегодня. Теперь ему надо в оба глаза следить за Клинтом до самого вечера. Не выпускать его из виду ни на минуту. Наблюдать, как он закидывает винтовку за спину, как снимает тактические перчатки, и пальцы у него не дрожат, несмотря на то, что он сегодня обрек своим решением на смерть четверых заложников. И пристрелил троих террористов, но это как раз часть его работы. А вот лежать на крыше, выжидать и наблюдать, как ублюдки режут горло заложникам, и не давать отмашки наземной группе, — это не часть его работы. И такие ситуации — Сэм прекрасно знает — бьют по его рассудку как молот. Видимо, именно такие вещи и надломили его психику. Сделали его тем, кто он есть. «Надо сказать, это еще не худший вариант», — думает Сэм, глядя, как Бартон включает рацию и очень ровным голосом отчитывается Роджерсу о завершении операции. Он видел слишком много реально худших вариантов, когда вел занятия по психологической помощи для ветеранов. Там все порой заканчивалось тюрьмой или психушкой. Но Бартон — он прочный, как армейский ремень. Он весь — сталь и дубленая кожа. А то, что с ним происходит примерно раз в полгода, это, поверьте, далеко не самый худший вариант. Ведь у Клинта есть они — Скотт и Сэм. Они знают, что с этим делать. И плевать, что им это не очень-то нравится. «Нам повезло, что на сегодня все уже закончилось, — думает Сэм, глядя, как Клинт дает отмашку группе снайперов сниматься с позиции. — Нам очень повезло. Теперь не выпускать его из виду, если понадобится — таскаться за ним хвостом: на доклад к Роджерсу, на базу, в душ, в спортзал — куда угодно». Последний раз это случилось пять месяцев назад. Они со Скоттом уже знали, что надо делать, и потому все обошлось благополучно. Если, конечно, не считать трещины в челюсти Скотта и двух сломанных пальцев у Сэма, но это пустяки. Просто пренебрегли мерами безопасности. Ремни, на которые они понадеялись, оказались не такими прочными. А вот год назад Бартон их здорово напугал. И ведь главное, Сэм-то мог бы и заметить, с его опытом. Мог бы догадаться. Но у них тогда выдалась слишком тяжелая неделя, полная террористических атак и прочего дерьма. Уилсон ничего не замечал до того момента, когда Бартон шагнул под пули с таким видом, будто он слышит тех самых сирен, которые околдовывали моряков своим пением. Это была какая-то перестрелка в лабиринте складов у старой железнодорожной станции в вакандийской столице. Они укрылись за углом кирпичного здания-склада, слушая грохот выстрелов и вой рикошетящих пуль. И Сэм вдруг увидел это странное выражение на лице Бартона. Так выглядят люди под гипнозом или в момент, когда целуют любимую девушку. Окей, мужики в стриптиз-баре с таким видом пялятся на сцену, если вам так понятнее. Его рот дрогнул, смялся, полуоткрытый, и — блядь — Уилсон не видел ничего более возбуждающего с тех пор, как вломился когда-то в Багдаде в подпольный публичный дом. В серых глазах Бартона плеснулось что-то темное, нерассуждающее. В следующую секунду он поднялся и шагнул из-за угла прямо под пули — покорно и очарованно. Первая пуля ударила его в грудь, в бронежилет, отбросив к стене. Вторая вошла в бедро ниже бронежилета, и он медленно сполз по стене, оставляя на ней красную, глянцево-блестящую, смазанную полосу. Сэм, матеря все на свете, включая свою пропащую жизнь, кинулся к нему. Увидел его глаза, ненормально широкие, со зрачками во всю радужку. Клинт прижал ладонь к ране — та мгновенно окрасилась красным. Он смотрел на свою кровь, во всю ладонь, с какой-то странной зачарованной улыбкой, которая, мать-перемать, не исчезала с его лица, пока Сэм волок его в укрытие, пережимал артерию скользкими дрожащими пальцами, накладывал жгут. Кровь хлестала из раны толчками, а Клинт все улыбался и блядь, если бы он не был так серьезно ранен, если бы жизнь не уходила из него с каждым ударом сердца, Сэм дал бы ему по морде. Избил бы его, лишь бы стереть с лица эту ненормальную улыбку. Так он впервые заподозрил, что его командир, друг, человек, которым он восхищался и за которого жизнь был готов отдать — псих. Самоубийца. Сэм прожил с этой мыслью в обнимку два дня подряд, пока Клинт приходил в себя в госпитале. Потом не выдержал — пришел к Бартону и потребовал рассказать все. Тот отпирался, но от Сэма Уилсона так легко не отбрыкаешься. — Я все видел, — упрямо сказал Уилсон, сидящий на краешке кровати. Шевельнул тяжелыми плечами и взглянул прямо в глаза Бартону. Тот отвел взгляд и буркнул куда-то в сторону: — Тебе показалось. И тогда в нем взорвалось отчаяние, непонимание и страх — страх потерять этого придурка, который как-то незаметно стал ему ближе брата. Сэм вцепился ему в ворот майки, встряхнул, выдохнул сорванным голосом: — Врать другим будешь, но не мне! Клинт, мать твою, мы с тобой прошли все здешние круги ада. Я видел, как ты сам сунулся под огонь. Я тебя оттуда вытащил. И я имею право знать, почему ты это сделал! Клинт вдруг запрокинул голову, по его лицу скользнуло на секунду тенью, темным крылом по бледной коже то самое выражение лица. Он подставил беззащитное горло с бьющейся под кожей голубой жилкой — и Сэм увидел, как он прикусывает губу, тяжело дыша. Только тогда Сэм сообразил, что, кажется, делает ему больно. — Так вот что тебе надо… — прошептал он, отпуская Бартона, помогая ему лечь обратно на подушки. — Не совсем это… — повертел ладонью в воздухе Бартон. — Я объясню… И объяснил. Сэм сидел оглушенный, моргая, пытаясь уложить это в сознании, призвать к порядку мысли, разбежавшиеся по темным норкам стаей напуганных мышей. Что ж, у кого-то посттравматическое расстройство выплескивается в приступы агрессии, направленной на окружающих. Такие парни бьют жену и детей или напиваются и гоняются с топором за соседями, или устраивают стрельбу в офисе, изрешетив ненавистного начальника и коллег. А вот у Бартона вся внутренняя агрессия направлена только на себя самого. Превращается в чудовищное чувство вины, которое копится в нем и медленно разъедает его изнутри. Когда оно уже выплескивается через край — он пытается умереть. Сэм вспомнил тогда все истории о его легендарной отчаянной храбрости: вот, оказывается, какая у нее «изнанка». Кураторы в ЩИТ один за одним отказывались работать с Бартоном, указывая на «склонность к безрассудному риску». Один Фил смог. Потому что он и сам был психом где-то в глубине своей души, спрятанной под броней строгих деловых костюмов. Фил разгадал загадку. Фил первым понял, как с этим справляться. А потом Фил попер на злобное скандинавское божество с экспериментальной пушкой в руках — и погиб. Помогать стало некому. Бартон больше никого не подпускал к себе настолько близко. И потому остался лицом к лицу со своим чувством вины, один на один. Клинт лежал, вытянувшись на больничной койке, закрыв глаза, вцепившись в руку Сэма, и шепотом рассказывал чудовищные вещи. О том, как хочется шагнуть в пустоту, когда часами сидишь на высокой крыше с винтовкой в руках. О том, как темная пустота зовет и зовет его, зачаровывает и манит. О том, как он целыми днями думает о смерти — иногда о легкой и мгновенной, от пули в сердце, иногда — о долгой и мучительной, под пытками или от раны в живот. О безумном удовольствии сунуть себе в рот ствол пистолета, закрыть глаза и ощутить под пальцем спусковой крючок. Сэма колотила крупная дрожь, когда он все это слушал. Сэм думал, что если бы у него были такие приходы, он давно бы уже сбрендил. Или застрелился. А этот упрямый подонок — до сих пор живой. Хотя держится, похоже, исключительно на своем упрямстве. — Понимаешь, Сэм, я слишком многих убил, и слишком многих не спас, — бормотал Бартон словно в бреду. — Я недавно посчитал — получилось бы кладбище размером с Центральный парк. Представляешь? Целый Центральный парк моих мертвецов. И все ждут меня… Может быть, я просто слышу, как они зовут меня, а, Сэм? — Ты это прекрати, — решительно сказал Сэм. — Тебя же редко так прижимает, правильно? — Еще не хватало, чтобы часто, — скривился Бартон. — А что тебе раньше помогало? — спросил Сэм. — Ну? Нажраться, пойти по девочкам, набить пару морд? Когда Клинт ответил, он не сразу поверил своим ушам. Но поразмыслив, решил, что это не самый плохой вариант. И что он готов помочь. Скотт, когда Сэм ему все рассказал, тоже сначала был в шоке. Но тоже дал свое согласие. В конце концов, они больше чем друзья. Они — стая. Спаянные кровью, сросшиеся сердцем, не раз друг друга спасавшие. Готовые отдать друг за друга жизнь. И даже больше. Вот потому Сэм таскается за Клинтом весь остаток этого невыносимо долгого дня, пахнущего кровью и порохом. Он следует за Бартоном как тень — на совещание к Роджерсу, в кабину вертолета, на базу «Рубиновая Ваканда», в душ. Он уже предупредил Скотта, и тот с порога, зайдя в раздевалку, вопросительно смотрит на Клинта. Клинт, сидящий на скамейке, поднимает голову и смотрит на них двоих. — Да, — кивает он в ответ на их безмолвный вопрос. — Да, мне нужно. Сегодня. *** Скотт смотрит на руки Клинта, заведенные за спину и схваченные наручниками… Ему больно смотреть на запястья, в которые врезается сталь. Хорошо хоть в этот раз Скотт сам бережно перемотал их эластичными бинтами, прежде чем надеть на него наручники: он боится повредить его руки. Он зажмуривается, когда Клинт дергается. Потому что Бартон почти висит на скованных руках. Наручники прочно прихвачены к цепи, свисающей с потолка в заброшенном складском помещении, и они позаботились о том, чтобы запереть дверь. Колени Бартона касаются пола. Он полностью обнажен. Почти все готово, и Сэм стягивает штаны, глядя на мокрую от пота, мощную спину Клинта, со старыми шрамами, бронзовую, обцелованную жестоким африканским солнцем. А Скотт глядит на его руки, на судорожно сжимающиеся пальцы, на его исковерканный темным желанием рот, на большие глаза, почти черные из-за расширившихся зрачков. Клинт где-то не здесь, он на той стороне мира, он слышит зов своих мертвых сирен, и им нужно торопиться, чтобы вернуть его в мир живых этим странным способом. Впрочем, плевать. Главное — вернуть его. Это потом можно будет рассуждать, как же это странно. Клинту, чьих приказов с беспрекословным восторгом слушался любой из его рейнджеров, Клинту — к которому, прикажи он — и Скотт пополз бы на край света на коленях — для возвращения в здравый рассудок требовалось нечто такое. Скотт криво усмехается: способность Клинта доминировать всегда казалась чем-то врожденным. При этом он мог быть бережным, нежным, неторопливым — как в прошлый раз, когда они, вернувшись из изнурительного рейда, заперлись втроем в душевой. Клинт тогда долго, осторожными движениями готовил его, неспешно проникая внутрь, растягивая, и добавляя смазки, и снова растягивая сведенные мышцы. Скотт уперся руками в кафельную стену, и в голове билась только одна мысль: давай же, давай. Но Клинт медлил. Он любовался этим худым стройным телом, как будто сплетенным из мышц и сухожилий, таким… изысканным. Этими широкими худыми плечами, проступающими лопатками, похожими на крылья. Он целовал Скотта между лопаток, шептал что-то бессвязное, о том, какой же он красивый, в то время как Сэм, опустившийся на колени, целовал его живот, спускаясь все ниже и ниже, и от мешанины всех этих приятных ощущений Скотту хотелось кричать от восторга. А потом он почувствовал у самого входа его напряженный член, прогнулся — и Клинт протиснулся внутрь, помогая себе рукой. Он входил очень медленно и бережно, по сантиметру, придерживая Скотта за бедра, а Сэм уже добрался губами до его головки, заставив Лэнга мелко задрожать и запрокинуть голову на плечо Клинту. Клинт толкался в него быстрыми легкими движениям, взяв идеальный темп. И в то же время — Скотта лишала рассудка эта мысль — трахал его членом рот Сэма. Каждый толчок вгонял Скотта еще глубже Сэму в рот. Клинт брал их обоих — мысль об этом и язык Сэма, ласкающий его головку, очень быстро заставили Скотта выгнуться, закричать, выплеснуться и осесть на пол, потому что его уже не держали ноги, и там Клинт навалился на него, рвано дыша, ускорился, вцепился зубами в загривок, не выдержал, сорвался, начал трахать так, что колени разъезжались, и кончил, вцепившись в него так, что потом остались синяки. *** А теперь он висит перед ними — беспомощный, обнаженный, тяжело дышащий. Это — его способ расплатиться за реальные и воображаемые грехи. Справиться с чувством вины. Пережить малую смерть, чтобы еще на полгодика оттянуть встречу с большой. Скотту горько, но он заставляет себя сосредоточиться на приятных воспоминаниях. Он наблюдает, как Сэм всаживает Клинту два пальца в смазке — не грубо, но достаточно резко, вырывая из него первый намек на стон. Клинт извивается, подается навстречу. Его тело принимает первую волну возбуждения и боли с восторгом. Вот оно… Вот. Скотт видит, как его мышцы напрягаются, вздуваются под загорелой кожей — рельефный пресс и эти подтянутые косые мышцы живота — от бедра к ребрам — феерическое зрелище. И плечи — да, плечи, по которым можно рисовать анатомический атлас. Это не совсем то, что Клинту сейчас нужно, но Скотт не может удержаться. Он целует его в губы, сминает его дрожащий, полуоткрытый рот, молящий о помощи, и только в завершение поцелуя, вспомнив, зачем они здесь, вцепляется зубами в его нижнюю губу. Вкус крови Клинта во рту взрывается, как граната в его голове. Отпрянув, Скотт испуганно глядит на струйку крови, ползущую на подбородок. Лучше бы он разбил свою голову о стену, да только Бартону этим не поможешь. Клинт слизывает свою кровь языком и крупно вздрагивает: Сэм вталкивает в него сразу три пальца, сгибает их, поворачивает, заставляя Клинта на секунду закатить глаза. — С-скот-ти, — шепчет тот, не владея своим голосом. — Писто… лет. Моя… пушка. Сунь мне ствол в рот. Скотт дико смотрит на него. — Я… так хочу. Мне… нужно… Ну… пожалуйста. Не… бойся. Я обойму достал, — умоляет Клинт. Скотт возвращается с пистолетом Бартона. Он проверил: обойма действительно вынута. Он проводит дулом по нижней губе Клинта, неловко размазывая кровь. И в этот момент Сэм одним сильным толчком входит в Клинта, всаживает ему сразу на всю длину, вцепившись в его бедра. Клинт содрогается всем телом, запрокидывает голову, хрипло кричит. Боль правильная. Боль заставляет его почувствовать себя живым. Боль мешается с тягучим и темным наслаждением, дурманящим ему голову, раскатывающимся по всему телу с каждым толчком. И черт, это так хорошо. И Скотти наконец-то делает тоже правильную вещь. Нажав ему на скулы, заставляет открыть рот и сует туда дуло пистолета. И палец у него — да, да! — на спусковом крючке. Это идеально. Клинт закрывает глаза, содрогаясь всем телом от ударов Сэма. Тот насаживает его на себя — зло, безжалостно, — на! на! получи! — так, что перед глазами пляшут цветные искры и поджимаются пальцы на ногах. Во рту вкус металла и пороха, Скотт трахает его рот стволом его же собственной пушки, и Клинт знает то, чего не знает Скотт. Что в стволе еще остался один патрон. Палец Скотта дрожит на спусковом крючке, и смерть так рядом, что это стократно усиливает все ощущения: легкий ветерок на обнаженной коже, вкус собственной крови, член Сэма, вбивающийся в него и попадающий там, внутри, в самую нужную точку, от которой по всему телу пробегают электрические разряды, сладкие судороги, сводящие с ума, заставляющие извиваться, выгибаться дугой и глухо выть. Он мечтает, чтобы палец Скотта дрогнул. Он мечтает умереть вот так. Сэм вытрахивает из него остатки ясного сознания. Остаются лишь инстинкты. Человек тонет в этом темном океане, остается воющий зверь, чистое желание, больше ничего. Смерть дышит ему в лоб — неровным дыханием Скотта, чей палец подрагивает на спусковом крючке. Сэм вбивается в него с рычанием, жестко, глубоко, резко, до упора, до конца, как будто хочет затрахать до смерти. Он останавливается только на секунду, войдя на всю длину и делая медленные круговые движения бедрами. В следующую секунду Клинт чувствует, как на его шее захлестывается прочный армейский ремень. Обрывая мысли, перехватывая дыхание, и вот оно. Сэм наматывает конец ремня на руку и тянет на себя, заставляя голову Клинта безвольно запрокинуться. Скотт смотрит на его горло — такое беззащитное, полное жизни горло, на котором вздуваются мощные жилы. На его лицо с закрытыми глазами под бледно-голубыми веками, на его полуоткрытый, исковерканный желанием, окровавленный и все еще такой красивый рот. Он вытаскивает пистолет и откладывает в сторону. Он вталкивается в этот стонущий рот, до самой глотки. Ему так мало надо — разрядка совсем близко… И тут же Сэм начинает двигаться с новой силой: он неумолимо, ритмично вколачивается в судорожно бьющееся под ним, извивающееся, мокрое от пота тело. Клинту не хватает воздуха, в ушах звенит. Он отдал им себя всего, он распят между ними, и они оба вбиваются в него так глубоко, как только могут, на всю свою длину, отвечая ему тем же — отдавая всех себя. Это все напоминает Скотту языческий обряд, где в жертву выбрали самого сильного и красивого. Вот оно, между ними, мощное и прекрасное тело атлета, приносящего себя в жертву древним богам. Клинта в последний раз выгибает дугой, так сильно, что кажется, его связки, жилы и мышцы не выдержат такого напряжения, лопнут, разорвутся. В голове у него мутится от недостатка воздуха, и сильнейший оргазм, похожий на агонию, накрывает его. Это взрыв ощущений, оглушительная темная волна наслаждения, утягивающая на дно, сотрясающая все его существо, до последней клеточки. Он бьется в конвульсиях, хрипит, выплескивается тугой струей, бессильно повисает на руках, обмякает, роняет голову, проваливается в блаженную темноту. Наверное, это смерть, — мысль вспыхивает и тут же гаснет. Он в несколько секунд утягивает их обоих за собой. Скотт кончает почти сразу вслед за ним, и оседает на пол рядом. Он стирает бегущую изо рта Клинта струйку спермы, перемешанной с кровью, и царапает трясущимися пальцами ремень на его шее, пытаясь ослабить петлю. Ему вдруг становится страшно, что Клинт задохнулся, что они, пытаясь спасти, его все-таки убили. Сэм еще несколько раз ожесточенно толкается в обмякшее тело, прежде чем и его накрывает. Он еще раз насаживает его на себя и кончает внутрь, в горячее и тесное, содрогаясь всем телом, стискивая зубы, сдерживая стон. Он тут же снимает с горла Клинта ремень и, рухнув на колени, дрожащими пальцами ищет у того на шее биение крови. Пахнет кровью, спермой, потом, железом. Клинт дергается и рвано, с трудом, вдыхает сквозь зубы. Сэм нащупывает пульс: сильное сердце Клинта бьется уверенно, лишь чуть-чуть частит. — Жи… вой, — удивленно хрипит Клинт. — Пить… Живой, он живой. Они его опять вернули. Скотт целует его губы, пахнущие смертью и жизнью. Сэм обнимает его обеими руками, прислоняется лбом к плечу и плачет от облегчения и счастья.