Есть несколько вещей, которые

Квентин никогда не считал и не считает до сих пор, что в нем есть что-то особенное. Кроме способностей к магии, разумеется, но и те едва ли поражают воображение. Нет, естественно, как и всем людям с низкой самооценкой, ему свойственно некоторое тщеславие, постоянная жажда оказаться лучше, чем кто-то еще. Именно это и является источником его постоянной фрустрации, эта разница между так сильно желаемым и действительным. Но все же он в состоянии изредка окинуть себя и свою жизнь трезвым взглядом и в очередной раз вынести вердикт — нет, в нем все же нет ничего особенного. По каким-то причинам Элиот, видимо, так не думает. Элиот вообще выглядит как человек, которому не должно быть дела до людей вне своего круга общения — возможно так оно и есть, и Квентин просто легко и незаметно вошел в этот круг с самого первого дня. Но тогда возникает один важный вопрос. “Почему я?”, — бесконечно вертится у Квентина в голове, и чем сильнее он хочет избавиться от этой навязчивой мысли, тем глубже она заседает в его сознании. Почему он? Квентин замечает, как иногда меняется взгляд Элиота, когда он обращен в его сторону. Замечает постоянный легкий подтекст почти во всем, что Элиот говорит. Замечает постоянное стремление коснуться — ладно, хорошо, Элиот в принципе довольно жаден до касаний. Он любит трогать собеседников, нависать над ними, задевая то плечо, то руку, но с Квентином даже это становится каким-то другим, и тот не знает, что со всем этим делать. Элиот никогда не переходит границу, никогда ничего не говорит прямо, он просто нарушает его личное пространство с завидным постоянством и смотрит так, что даже если они оба окружены толпой других студентов, кажется, будто никого вокруг нет. “Почему я?”, — вопрос зудит у Квентина на кончике языка, но он не спрашивает, потому что не знает, что будет делать с ответом, если его получит. Они зависают в этом странном хрупком равновесии, которое длится и длится, и длится, и конца ему нет. Равновесие — нет, не нарушается, скорее перестает быть хоть сколько-нибудь важным, — когда Элиота внезапно отчисляют. Брэйкбилс гудит от слухов и пересудов, но никто толком ничего не знает. Говорят о каком-то несанкционированном эксперименте, и что один из студентов то ли пропал, то ли погиб, двое сошли с ума, четверых отчисляют, среди них — уму не постижимо — Элиот. Тот собирает вещи и исчезает практически незаметно, оставляя после себя короткое письмо, которое находит Марго. В письме он коротко и немного язвительно прощается со всеми сразу, пишет, что обязательно бы устроил прощальную вечеринку, если бы не обстоятельства, и в конце приписывает рецепт своего фирменного коктейля. И все. Вечером Квентин роется в своих вещах в поисках еще одного письма. Или короткой записки, или хотя бы какой-то вещицы, какого-то знака, но ничего нет. Квентин чувствует себя немного уязвленным, и ему противно от самого себя за это чувство. Потом — он ничего не может с собой поделать — испытывает небольшое облегчение, и от этого становится еще противнее. Сидя на кровати в темноте, Квентин долго перекатывает в руке пару таблеток, смотрит на них, так внимательно, будто пытается прочитать в них ответ на какой-то — какой же? — вопрос. Потом крошит их заклинанием, с остервенением отряхивает руки от белой таблеточной пыли и ложится спать.

***

Если бы Квентина спросили, как он описал свою жизнь до того, как в нее стремительно ворвалась магия, он бы наверняка использовал избитое: “как в тумане”. Он действительно видит все прежнее будто погруженным в молочно-белую дымку, образы размыты и бледны, лишены цвета. Иногда ему приходится выходить из стен Брэйкбилса в город, но даже проходя по знакомым с детства улицам, он иногда не узнает их. Словно раньше его глаза были закрыты едва проницаемыми очками, а теперь очки сорваны, и он поражен тем, как ярок и светел окружающий мир. С момента отчисления Элиота проходит два месяца, и нет, мир для Квентина не тускнеет, не заволакивается туманом. Больше никакого тумана — теперь ему кажется, будто его затянуло под волны грязной реки, над головой смыкаются серые воды, до дна, от которого можно оттолкнуться, еще далеко, а воздух в легких уже кончается. Возможно, это слишком сильная метафора для того, что он на самом деле испытывает (определенно слишком сильная, думает он, я же могу дышать, могу), но когда ему начинает сниться серая толща воды над головой, Квентин смиряется и сдается. По нескольким фронтам. Поиск неодушевленных предметов — простейшее бытовое заклинание, которое проходят еще на первом курсе. Искать Элиота строго запрещено, в паутину заклятий, опутывающих весь Брэйкбилс добавлен этот запрет, и любой нарушивший его понесет заслуженное наказание. Квентин не может рисковать — хотя понимает, что если у него ничего не получится в этот раз, пройдет еще некоторое время, еще несколько — множество — ночей и кошмаров, и он, наверное, будет готов рискнуть. Он совершенно не может бороться с навязчивыми идеями, это становится до ужаса очевидно. Да, Квентин не может искать тех, кто был отчислен, но никто не может запретить ему искать любимый галстук Элиота, верно?

***

Есть несколько вещей, которые Квентин недолюбливает. Во-первых, собак. Он бы, наверное, и хотел их любить, но не после того, как одна бездомная шавка покусала его в его восьмой день рождения, когда он попытался накормить ее своим праздничным тортом. Во-вторых, медитации. Раз в день им всем приходится медитировать хотя бы в течение часа, и этот час приводит Квентина в исступление. Он не понимает, как вообще можно успокоиться, сидя в неудобной позе, дым от благовоний вызывает у него мигрень, а погружение в собственные мысли, чтобы очистить их, вообще не способно привести его в равновесие. Это совсем не работает, когда он каждый день и каждую секунду пытается от своих мыслей убежать и желательно куда подальше. Да, медитации ужасны в своей неотвратимости. В-третьих, вечеринки. И клубы, боже, клубы особенно. Но навязчивые идеи, невозможность с ними бороться, бла-бла-бла, к черту, он уже воспринимает это как данность и перестал сопротивляться. Он приходит в этот конкретный клуб примерно раз в неделю (точнее, ровно раз в неделю, по субботам, ему пришлось выставить себе расписание, чтобы не переходить хоть какие-то границы), садится на конкретный стул у барной стойки и выглядывает в толпе конкретного человека. Этот конкретный человек всегда надевает свой любимый галстук — темно-синий в едва заметную полоску, заказывает свой любимый коктейль — надо же, он научил бармена своему рецепту? — и вообще является воплощением самого себя, и Квентин не может оторвать глаз. Он видит кое-какие различия между этим Элиотом и тем, который ушел из Брэйкбилса три месяца назад, некоторую скованность движений, легкий усталый наклон головы, но все же не может ни перестать смотреть, ни развернуться и уйти и больше никогда не возвращаться. Они говорят, что магия — это наркотик. Что ж, Квентин всегда легко подсаживался на новые вещи.

***

В одну из суббот Квентин не выдерживает. Он почти заставляет себя встать и уйти, говорит себе, что еще пять минут, и все, навсегда, с него хватит, это совсем нездорово. И если кто-нибудь узнает, куда он ходит каждую субботу, у него могут возникнуть проблемы, а оно того не стоит. Нет, совсем не стоит. Но только еще немного, пожалуй. Он стонет и роняет голову на сложенные руки, отсчитывает мысленно пять минут. Когда он понимает голову, рядом с ним на барной стойке стоит коктейль. Фирменный коктейль. Внутри Квентина все холодеет. — Извини мое праздное любопытство, — говорит Элиот, растягивая слова, и холод внутри Квентина резко сменяется горячей волной. — но я слишком наблюдательный и слишком альтруист. Я не мог не заметить, что ты приходишь сюда каждую субботу, грустно сидишь в одиночестве и пьешь, — он берет в руки его стакан и внимательно изучает содержимое, — боже, какую-то дрянь, на это невыносимо смотреть. Если ты скажешь свое имя, я могу ненадолго скрасить твое существование, а потом, кто знает, как пойдет? Элиот облокачивается локтем на стойку и затягивается, глядя на него из-под ресниц. Взгляд долгий, немного надменный и изучающий — прямо как тогда, когда он видел его в первый раз. Он и сейчас видит его в первый раз, понимает Квентин, ему же наверняка стерли память — и если он даже не помнит, кто такой Квентин, стерли качественно. Надо же, иногда это у них выходит. Квентин даже поражен, что способен сейчас связно мыслить, все его существо будто состоит из паники, отчаяния и еще раз паники. Элиот понимает бровь. Ах да, вопрос. Квентин прокашливается и выдавливает: — М-марк, — он неловко улыбается и трет пальцем кромку стакана. Пожалуй, отчаяние победило. За свою жизнь он довольно часто чувствовал себя законченным кретином, и сейчас — даже не самая идиотская ситуация, в которой он оказывался, но она определенно попадает в первую десятку. Она грозит резко подняться в рейтинге, если он сейчас же не сорвется с места и не сбежит. Квентин остается сидеть на месте. — Марк, — Элиот улыбается уголком губ и повторяет, будто перекатывая имя во рту. — Марк. Он тушит сигарету о пепельницу, поворачивается к Квентину и знакомо нависает над ним. Вокруг них шумит пьяная толпа, но Элиот смотрит на него так, как будто вокруг никого больше нет, и Квентин тонет в ощущении какого-то неправильного дежавю. Вполне возможно, вокруг действительно никого нет, думает он, а шумит только у него в голове. Но когда Элиот наклоняется и говорит, голос его звучит четко и ясно. — Не хочешь прогуляться, Марк?

***

Есть несколько вещей, в которые Квентин влюбляется с первого же раза. Во-первых, книги про Филлори, конечно же. Он ясно помнит день, когда начал читать первую книгу, ясно помнит ночь, когда с фонариком под одеялом закончил читать последнюю, ясно помнит ощущение восторга, кипящее внутри чем-то золотым и горячим. Он уже не испытывает подобного, просто потому что эта история перестала быть для него чем-то новым, она уже прочно вросла во все его существо, не выдрать, ни выжечь. Во-вторых, магия, без сомнения. Когда он складывает пальцы в очередной знак и кончики начинает покалывать, когда выучивает новое заклинание, когда разгадывает загадки и проходит испытания, он чувствует себя завершенным и совершенным, он чувствует себя дома. С этим вообще вряд ли что-то может сравниться. В-третьих, фисташковое мороженое с шоколадной крошкой. Здесь едва ли нужны комментарии. В этом списке есть еще несколько незначительных вещей, он не такой уж и длинный и обновляется редко. Квентин вообще не часто привязывается к чему-то новому сразу и надолго. Ведь привязаться и подсесть — совершенно разные вещи, как известно. Едва ли, выходя в город в эту субботу, он ожидал, что список пополнится тем, как короткая щетина Элиота колет его щеки и губы, как ощущается тело Элиота, когда тот вжимает его в матрас, как его пальцы путаются в волосах, как решительно он раздвигает его колени и как выглядит при этом его улыбка. Квентин не хочет влюбляться во все это, он запрещает себе, потом просит себя, умоляет, но совершенно, совершенно ничего не может с собой поделать.

***

— У тебя такое лицо, будто ты хочешь что-то спросить. Марк? Элиот полусидит на постели, подложив под спину несколько подушек, снова курит. Квентин смотрит на него пристально, в голове у него абсолютно пусто (видел бы его сейчас наставник по медитациям, значит, он все же не безнадежный случай), он даже не понимает, к кому тот обращается. Да, Квентин хочет спросить: Элиот, каково это, когда у тебя отбирают твой центр гравитации, то ядро, вокруг которого будто вращалась вся твоя жизнь, а ты и не подозревал этого раньше? Ты потерян? Он не спрашивает, конечно. Ему и не нужно, пожалуй, он и сам прекрасно знает, каково это. Квентин живет так последние три месяца. (Ты так же потерян, как я?) А еще он хочет спросить: “Почему я?”, но, наверное, этот вопрос уже не имеет никакого смысла, потому что тот, кого Квентин хотел спросить, больше не существует. Пепельница стоит слишком далеко, и Элиот, зажав сигарету во рту, машинально делает знак пальцами. Пепельница, естественно, остается стоять на месте, а Элиот долго смотрит на свои руки с тихим отчаянием, будто не понимая, что и зачем он сделал. Он поднимает глаза, Квентин успевает отвести взгляд. Он будет делать вид, что ничего не заметил. Так будет лучше. Они лежат еще несколько минут в тишине, за открытым окном крапает дождь и шумят колеса проезжающих автомобилей. Квентин потихоньку засыпает. — Ты не против, если останусь до утра? — спрашивает он, невнятно из-за прижатой к щеке подушки. В теле чувствуется приятная тяжесть, которая прижимает его к кровати, и он очень-очень не хочет сгонять с себя это ощущение. — Не выгоню же я тебя в ночь. Спи. — Спасибо. — К тому же, ты еще должен мне за коктейль. Он был слишком хорош, и того, что между нами случилось, явно недостаточно. Квентин хмыкает и кутается в одеяло, которое тоже пахнет Элиотом. Все это слишком сложно, но он, наверное, разберется. По крайней мере, он надеется, что разберется, но уже завтра. Прямо перед тем, как соскользнуть в сон, он слышит: — И это тебе спасибо, что зашел, Кью.