.Ложь.

Ложь - это то, что все люди умеют делать на уровне генома. Рождаясь, мы врём слезами - выпрашивая ласку родителей. Становимся старше - врём, давя на жалость, в попытке получить как можно больше внимания. В школе врём, уходя от ответственности. Потом врём - просто врём. Работа, семья, друзья, враги, минимальное общение - ложь как способ оградиться от проблем. В старости врём, потому что маразм.       Лгать другим - искусство. Лгать себе - инстинкт. Я привык лгать окружающим, потому что общественность излишне моральна. Ложь всегда с оттенком негатива. Да, фу! Да, не нравится. Да, плохо. А в душе именно запретного и хотел. Но опять врал. Себе. Что это не нормально. Кто вообще придумал эти домыслы: правильно - не правильно? Какому дятлу нужно клюв в бараний рог согнуть, чтобы не чувствовать себя ущербным? Разве не мы сами решаем, что для нас хорошо, а что плохо? Откуда эти детские стандарты "Вредных советов"? Нет, не стадность - страх. Боязнь выйти за рамки, ужас быть осмеянным, паника оказаться на обочине жизни в то время, когда все такие, сука, порядочные, а ты один, как чмо. Страх быть другим в своих же глазах, потому что нужно копаться - в себе, искать причины, что-то решать, понимать, принимать. Это трудно. Невыносимо. Именно поэтому я уже второй год встречаюсь с Камиллой. Хорошая девушка, временами добрая, местами милая, не без тараканов (но это даже симпатично) - как все. Да только я-то по мужчинам. И я лгу ей, говоря, что она мне не безразлична. Лишь симпатия. Лгу себе, говоря, что она хорошая достойная партия. Вру всем, рассказывая по секрету (всему свету), что жду чего-то жутко романтичного и нереально пафосного, некоего подходящего момента, чтобы с ней переспать (как же друзья достали с этой темой). Мол, рано пока. Типа, нам некуда спешить. И Ками это радует. Наивная. Вру родителям, что они обязательно станут нянчить внуков. Вру ему, говоря, что у меня всё отлично. Лгу. Гадство. И, когда мы собираемся с друзьями (типичный вечер веселья), я тащу Ками за собой. Она мой балласт якорь. Делаю вид, что счастлив с ней, пожирая глазами друга, но обнимаю, обнимаю при этом ненужную нелюбимую. А я смотрю на него и думаю о том, как было бы здорово лечь под неё него. Но мой Диллан - запрет, друг. Но Ками моя девушка глупышка. И как же всё бесит, раздражает, ненавистно, но я в углу, в тупике и вокруг лишь стены самолюбия общества и острых глаз-языков людей, которые не поймут, не примут, которые точно утопят в дерьме, яде и презрении. Видел, не хочу так. Для того, чтобы идти против системы - нужно быть сильным физически морально, нужно быть готовым к боли на непонятной войне ступени жизни кого-то с кем-то, нужно знать себе цену свою важность. А Диллан такой простой, такой обычный - чистый секс, и я сам не понимаю, не замечаю, как пожираю его глазами. И каждый день, каждый чёртов день мне страшно, что спалюсь, что не выдержу, что сорвусь, и тогда мир перестанет существовать не будет таким, как прежде. Наверное, глупо в чём-то винить себя, ночами до лебяжьих зубами раздирая подушку. Наверное, чушь - дрожать от взгляда-прикосновения. Наверное, не стоит видеть жизнь в негативе, подёрнутом малахитовой сепией. Наверное, глупо выгорать - кусками - изнутри. Но по-другому не выходит. И я понимаю, я знаю, что за всё нужно бороться, сражаться, нужно идти по головам и напролом, нужно! Да не получается. А я и не стараюсь. Я гаденько вру, вру, вру, потому что так... проще. Мы - люди - всегда ищем лёгкие пути, но эти тропинки неизменно являются верными для нас. Дилемма. А Ками снова смеётся, ластится, улыбается, подначивает. Друзья ведутся, смеются, поддерживают в игре на моих типа нервах - заставляют ревновать. И я, как мудак, играю роль быка (без рогов), исходя злобой на тех, кто позволяет вольности в её сторону. Нечестно. И ко мне, и к ней. А кто сказал, что жить будет просто? Но я правда ревную. Её его. Потому что Катя-Оля-Ира-Мила-заебался-запоминать висят на Диллане гроздями. Я бы тоже повис обнял. Я бы тоже поцеловал улыбнулся. Я бы тоже сказал люблю... А внутри холодно и больно, в душе пусто и громко, в сердце тоскливо и противно. Язык жгут слова - в чёрные ожоги, продираясь звуками - ядом - в гортань, застревают под кадыком, заставляя глаза дёргаться нервным тиком. Жизнь Диллан меня сводит с ума. Наверное, поэтому я однажды тупо напрашиваюсь к нему в гости. Наверное, поэтому я устраиваю сцену ревности грусти (он откровенно клеил лишь предлог Ками). Наверное, поэтому я бью его, хотя хочу ударить себя. - Охренел? - кричит любимый друг. А у меня пелена перед глазами. Даже думать противно о том, что Диллан с кем-то, но не со мной. - Нет, но могу, - с вызовом, едко, бросаю слова, как песок в лицо. Чтобы раз больно, так обоим. Как грязным стеклом по коже, по венам, по глазам, вспарывая сосуды нахер, истончаясь кровью души. - Урод, - удар наотмашь, по кривой, словно боится причинить мне увечья. Поздно, я давно сломан внутри. От удара смялась щека, и кровь хлынула в пасть, щека царапнулась о зубы. Звон в ушах, вой в сердце, боли нет - только трепет. - Сука, - звон в голове чёртовыми блядскими колокольчиками, что переливаются в гул, нарастая. Удушая. По телу боль и жажда - заушение на себя него - охватывает, выдирает душу из оболочки телесного. - Тварь! - я? Он? Какая разница? Оба хороши. А ведь алгии всё равно - она просто существует. Дилл машет обманно кулаком в ухо, закрываюсь, пропуская удар коленом в живот, и тут же, хрипя-пуская-слюни от перехватившего дыхания, чувствую пальцы - жёсткие и упоительные, так сильно сжимающиеся на гортани. Притискивает к стене. Пытаюсь дышать, а сам кусаю, изворачиваясь, зубами за руку, не в кровь, но ощутимо - играют боль, обида, страсть. Отпрыгивает, шипя, и тут же налетаю на Диллана, хватая за волосы. Шипит, я тоже. - Придурок, - рычит мне в лицо. Пропущенный удар сердца, как целая жизнь перед внутренним взором. - Так при дураке же, - отвечаю с вызовом и нахально ухмыляюсь. Топит пульсом, импульсами в виски, захлёбываюсь азартом, запальчиво смотря на него, лихорадочно вылизывая свои же губы, и кажется, что отступает пустота. - К чёрту тебя, - орёт Дилл и сам же прижимается. Давит морально, противоречит естественным. Огонь искрами микроскопических исчадий ада разбегается по венам, скользя под кожей, и я горю - так красиво и заживо - лишь от касания его взглядом. В совершенстве эмоций. Катарсис. - Ненавижу! - люблю. Дышу. Не сказать, не закричать, не доказать. И так всё понял. Сам вперёд, ко мне. Подаюсь навстречу, хватаюсь, утопаю, целую, упиваюсь. Отвечает жадно и сильно, грызя полоски кожи на расхераченном им же моём лице. Кислород заканчивается катастрофически быстро, но не важно - мелочь же! Ничто не важно, лишь то, что он дрожит в моих руках, и я отвечаю, отвечаю так же слитно, влажно, вкусом крови пятная, клеймя ЕГО. - Врёш-ш-шь... - шипит мне в губы. Вру. Снова. Но так трудно признать, как сильно он мне необходим. - Нет, - глупо упрямлюсь, то ли, чтобы позлить, то ли всё же трусость или тупая привычка скрывать всё и ото всех даёт о себе знать. А может, всё и сразу. Не знаю и знать не хочу! Одежда трещит под пальцами, срываемая рывками, с силой, от души - летит комками на пол. Кожу саднит, там, где пуговицы-молнии прошлись по эпителию - и это лишь сильнее распаляет, создавая контраст, что дополняют наши голосовые. Мы не жестокие, мы на грани. Куда-то идёт, на что-то наступаем, за какие-то хрени запинаемся и целуемся-целуемся-целуемся. Так жадно, почти проглатывая друг друга. Руками по телам, лаская-уверяя себя - правда. Дышим со стонами, сорвано, загнанно, выворачивая лёгкие наизнанку. А у него глаза синие-синие, как траурное небо - отсвет любимого бра, а у него губы горькие-горькие - вкус отчаяния и поражения. Но не сдался мне на милость - пытается захватить меня. Падаем, подкошенные - на кровать, стоная от неудобства, клацая зубами, но не прерывая страсти и запала, утопая в трепете и влечении - больше, чем порыв, больше, чем нужда тела, больше... Больше! В разы! - Я видел, - целует шею, - как ты смотришь на меня, - шарит руками по бокам, сжимая, стискивая. - Видел, как хочешь, - лижет грудь, - видел, что Ками тебе ни к чему, - проезжается членом по члену, подаваясь пахом на пах. Стону-кричу от экстаза и сильного возбуждения, задыхаюсь возмущением, выгибаюсь, желая большего. Почти не слышу - кровь гремит, но тянусь к губам губами, чувствуя, ощущая, как пульсирует в паху, как печёт спину и стреляет под колени. Дрожь ласкает нагую кожу, мы абсолютно без вещей. - Теб...е пок...азалос-сь, - уже и не знаю, играю ли я на его своих нервах или действительно не уверен в том, что Дилл мог заметить то, что я и сам осознать долго не мог. Дышу и не могу надышаться - он мой, он со мной. Пусть лишь сейчас, но всё же. Ведь никто не может ручаться за пресловутое завтра. - Ты всегда был моим другом, - рычит, растягивая, пока я теряюсь в ощущениях и счастье, что Дилл мой, - всегда, - резко пальцами в меня, глубоко и сильно, так, что пальцы загибаются на ногах и бёдра перетряхивает волнительным исступлением, - но однажды, - кусает плечо, наслаждаясь моим криком, как мстит, словно показывает, что всё реально. Хватаюсь за плечи, обнимаю, прижимаю - неудобно, похрен. Лишь бы ближе, так, чтобы неделимы. Царапаю спину любимого невозможного Диллана и наслаждаюсь отдачей. - Одн...аж-ж...ды... - слова, а точнее вообще буквы даются с трудом. - Однажды просто понял, что ты во мне, как часть меня, как... - входит, сразу, на всю длину, рычит под мой тихий вой наслаждения. - Как всё, что я из себя представляю, потому что все мысли лишь о тебе, потому что по утрам, мучаясь от стояка, дрочу на тебя, потому что, как мудак, звоню из-за чуши, лишь бы слышать твой голос, - хрипит, сипит, давая время привыкнуть, раскинув мои ноги в стороны, и смотрит так отчаянно, так пытливо, что хочется молить его никогда не прекращать себя любить, молиться на него, потому что он невероятен, просить себя, не отрицать очевидное. - Вообще-то я планировал быть сверху, - жёстко бросаю ему, вместо... А сопли не для нас - глупо же распинаться в радужных эмоциях. Я и так дал понять, что не под каждого лягу и он - особенный. По глазам Дилла вижу, что понимает, ценит, отвечает. Двигается нахрапом, медленно из меня и тут же резко внутрь. Толкаясь, вбиваясь, рыча и смотря прямо в глаза. А у меня всё дрожит, трепещет, и глаза закатываются, кусаю губы и держусь за него. Темп быстрее, пот пачкает кожу, холодя движениями-поветрием, гнусь и выгибаюсь, сам, с силой, почти агрессивно подаюсь на него, раскрываясь больше, и хочу только его, нас - единым целым. Стону под ним, шепча его имя, признаюсь в любви. Мечусь на простынях, что липнет к коже. Венки танцуют под кожей, и пульс на шее полошит. Его глаза, такие притягательные, затягивают сильнее. Тянусь, целую, гнусь и снова шепчу признания-чушь, потому что я распадаюсь удовольствием на восторженные части. - Тебе нравится? - хрипит Дилл в ухо, толкаясь сильнее и сильнее. Остро чувствую его в себе и ни о чём не жалею, лишь желаю большего, потому что мне его мало. Даже так - мало! - Типа того, - вру. Да. Но продолжаю двигаться, трепетать, стонать, желать его. Дилл видит мою немую борьбу с самим собой же и терпит, и молчит, и ждет. Сука он я. - Я... - надсадно выдыхает Диллан. Нет. Молчи. Слова - пустое, лишь набор звуков. Действия - подтверждения - вот, что важно. - Я тоже... - словно лая в ответ, огрызаясь на себя, пряча глаза за ресницами. Впервые не знаю правда или ложь. Я так привык, запутался, устал. Дилл сжимает бёдра пальцами, с сильной, без боли, но так ощутимо - заставляя смотреть, видеть его. И я смотрю, и я отвечаю взглядом на взгляд, чувствуя жар, не похоть, а восторг, глубокое увлечение, нереальное удовлетворение. Мы. Подаюсь, хриплю, стону, хватаюсь, дёргаю за волосы, заставляя Дилла наклониться - целую губы, языком проникая внутрь, трахая его рот, пока он трахает меня. Сильнее и сильнее, на пределе. Выгибается, сжимается, плещет перламутром внутрь, гортанно вытягивая гласные. Сжимаюсь, плавлюсь, смотрю на него и чувствую, ощущаю, как накатывает - пыл, азарт, стремление, жажда. Взметает ресницы, смотрит на меня - глаза в глаза - весь влажный, растрёпанный, запыхавшийся, затраханный. И это последняя капля - рвусь, как с цепи, вперёд, жарко обнимая, кончаю, сильнее царапая его хребёт, рассматривая цветных мух перед глазами. Откидываюсь назад. Дилл всё ещё во мне, и это нереально круто. Он, как понимает, словно ощущает - ложится сверху, так и не покидая моего тела. В этот миг я понимаю, что мне не хочется больше лгать, потому что так - гораздо лучше. А утром я говорю: - Забудь, ничего не было, - чёртова классика жанра. Оказывается, что и в жизни так бывает. Хрен же. Снова лгу - часть натуры. А Диллан соглашается. Кивает лохматой головой и остро смотрит на меня, поджимая пухлые губы, в засосах и с содранной ногтями кожей в интересных местах. Мне нравится. Усмехается - горько и зло - и шепчет так, чтобы я слышал: - Это мы ещё посмотрим, - не обещание, не упрёк и даже не зарок. Констатация факта. И я его ненавижу люблю за это ещё больше. Потому что знаю - теперь буду лгать жить правильно не один. Правильно - в моем понимании, а не тех кто...