Молчаливый свидетель

Когда Чонин падает и не может встать, стадион замирает, а потом над полем звенит оглушающий шум. И Чонин проваливается в этот шум, тонет в нем и, кажется, не выплывает. Он открывает глаза и не может понять, где находится. А потом над ним склоняется врач. И длинные слова выходят из его рта: «перелом», «восстановление», «никаких гарантий». Слова обвивают шею Чонина и душат, душат, душат. Когда приходит зима, он выходит из больницы на своих двоих и не едет домой. Садится в автобус, выскакивает у дома Кёнсу и морщится от боли в ноге. Телефон он отключает и прячет в карман куртки. Никаких менеджеров, никаких товарищей по команде, никаких фанатов – к черту всех. Кёнсу открывает дверь и пускает его внутрь, не говоря ни слова. Возвращается на кухню и склоняется над плитой. Чонин идет за ним, садится за маленький стол и опускает голову на руки, наблюдая за Кёнсу сквозь полуопущенные ресницы. Кёнсу помешивает длинной ложкой что-то кипящее в кастрюле. Аромат стоит такой, что Чонин сглатывает слюну. Когда Кёнсу ставит перед ним тарелку, он ест жадно, обжигая губы и язык. - Я скучал, - говорит Чонин. Когда супа съедено столько, что становится тошно, когда тарелки помыты, а за окном сгущаются сумерки, Чонин плачет, уткнувшись лицом в колени Кёнсу. Он неловко сидит у маленького дивана, и его нога болит, но эта боль – ничто по сравнению с тем, что вся его жизнь оказывается перечеркнутой. Никаких гарантий. Никаких счастливых концов. Кёнсу молчит и перебирает его волосы. Гладит по лбу, легко касается кончика носа, позволяет ладони задержаться на чужой щеке. Чонин закусывает губу и обхватывает его запястье, сжимая до следов, наливающихся красным. Кёнсу молчит. Чонин поднимается с колен, садится рядом с ним на диван и утыкается лбом в его плечо. Кёнсу – его спасательный круг. Каждый чертов раз, когда Чонину некуда идти, он приходит к Кёнсу и вцепляется в него, как в последнее разумное на земле. Кёнсу никогда не отталкивает. Даже когда Чонин забывается и делает больно. Кёнсу молчит и разделяет. Молчит и проживает вместе. Молчит и позволяет причинять себе боль. Чонин каждый раз обещает себе, что больше не пойдет к Кёнсу. Он обещал это, когда его выгнали из команды колледжа, и когда его бросила девушка. Он обещал это, когда его бросил парень, и когда умер отец. Он каждый раз обещает себе и каждый раз нарушает обещание. - Я ненавижу свою беспомощность, - говорит Чонин, скользнув рукой под воротник Кёнсу и царапая его плечо. – И тебя, я, наверное, ненавижу. Кёнсу молчит, расстегивает рубашку и накрывает руку Чонина своей, перемещая ее на грудь и под сердце. Позволяет оставить алые полосы на ребрах. Позволяет до синяков сжать бедро. Чонин толкает его к спинке дивана, садится к нему на колени, не убирая руку с бедра, а другой обхватывает его лицо и целует в губы, кусая их, размазывая выступившие капли крови большим пальцем по подбородку. Кёнсу молчит. Только дышит тяжело и закрывает глаза. Чонин резко и жестко трется своим пахом о его пах и в этом нет ни капли секса – только желание причинить боль. Губы Кёнсу потеряли свой четкий контур: влажные и красные они напоминают мазок акварели, расплывающийся на листе бумаги. Чонин зализывает укусы, посасывает губы и проникает языком в рот, двигая им в едином с бедрами ритме. Они возбуждены, но вожделение не имеет ничего общего с податливостью и готовностью Кёнсу быть смятым, с решительностью Чонина смять. Кёнсу молчит. На его лбу выступают капли пота, стекают в уголки глаз и кажется, будто он плачет. Чонин отрывается от его губ, заглядывает в лицо и угасает. Перестает двигать бедрами, опускает руки вдоль тела и невесомо целует Кёнсу в закрытые глаза. Потом садится рядом, забираясь на диван с ногами, приваливается к теплому боку Кёнсу. На лице До кровь, и это так волнующе, что Чонин, не задумываясь, облизывает свою ладонь и стирает красные разводы с его подбородка и щёк. - Я, наверное, неправильный, - говорит Чонин. Кёнсу молчит, притягивая его голову к себе на грудь, зарываясь пальцами в волосы. Молчание Кёнсу - самая прекрасная вещь на свете. Как и его боль. Чонину становится легче дышать. Утром он уходит, оставляя после себя синяки, ссадины и пятна крови на чужой рубашке. Стоя на автобусной остановке, наблюдая, как над крышами поднимается солнце, Чонин обещает себе, что больше не придет к Кёнсу. Никогда.