Фиалка

      Голова устало опустилась в ладони. Пальцы замком сомкнулись на шее и медленно поползли на затылок. Четвёртая бессонная ночь ритмично отстукивает перед глазами чёрными пятнами. Завалиться бы рядом со столом, отоспаться, но срочное донесение мазнуло кровью и без того мрачное утро.       После третьего часа полуночи призывной зверёк принёс безрадостный доклад. В Источниках — жертвоприношение. И ни какое-нибудь подворье закололи в угоду древнему божку, а настоящее — человеческое. Чувствуется — навестить Источники до восхода, пока не проснулись ни местные, ни правительство, и шум не подняли, следы не затоптали, просто необходимо.       Дела другой страны Таджиме не упёрлись бы, если бы. Если бы… без оговорок у главы клана никогда не обходится. В донесении пометка — один из трупов, возможно, Учиха. Нехорошие подозрения пали на засланного в секту шпиона, а ведь давненько он на связь не выходил. Шинго считает — предал, а Таджима думает — запудрили голову. Пареньку тринадцать, своя картина мира не сформировалась, вот ему и помогли. С тех пор как Исойо оставил службу, найти замену не удаётся. Последний толковый продержался полгода, и, если среди трупов именно он, искать придётся заново.       С фанатиками Таджима столкнулся пять лет назад, когда вломился в библиотеку Джашина в погоне за неклановыми, и в то время не придал значения обстоятельствам. Сторонники древнего божка решили возродиться, явить миру его глас. Тогда их быстро осадили местные — мотыгами, проклятьями и пинками в бесноватые зады.       Последователи Джашина — типичный монаший орден. Обитель выбрали в безлюдном месте Источников за Долиной Ада, дальше на севере, где страна уходит пологим побережьем в залив Грехов, а оттуда в океан. Немногочисленные паломники стекались в храм раз в двенадцать лет. Устраивали песнопения, обряды, резали пару-тройку петухов или свинью, ворованных с ближайших селений, не больше. Крестьяне жаловались, но шиноби не брались, потому что плата предлагалась дарами подсобного хозяйства. Безразличие и безнаказанность привели к тому, что Источники имеют ныне.       Случалось ли человеческим душам угодить богу трудно сказать, но вера Джашина подразумевает жертвоприношения.       Последние три года то там, то тут отмечается наплыв. И, как видно, сектантские посиделки приняли иной характер. Кто-то или что-то дало им благословение выйти за пределы храма и вести себя настолько вызывающе. Куры-свиньи — одно, но люди — это серьёзно. Плевок в лощёную харю даймё или мико культа Древа, вызов для шиноби, а может кучка бандитов расправляется с местными, прикрываясь религией — гадать на чаинках только голову забивать. Проще разобраться на месте лично.       Таджима уже и собрался, но тут прискакал ещё один призыв. В реке у селения всплыл труп. Как заря поднялась, так и он с ней. Дозорные причалили тело к берегу. Сообщение главе клана отправили тотчас. Так и остановился глава клана в недоумении посреди комнаты решать, куда нести себя в первую очередь.       — Я не мужчина!       Сёдзи звучно хлопнулись о раму. Сугуру преисполненный глубокой печалью пьяного угара уставился пустым взглядом в угол позади брата. Постоял пару минут, аккуратно скинул обувь в генкане, скромно сложил в угол носками к выходу и внимательно оглядел пятки. Хозяйка дома не приемлет грязных следов даже за уважаемыми старейшинами, а уж Сугуру рискует меньшее — по хребту метлой получить и драить пол до блеска палочкой для чистки зубов.       Таджима вывернул бровь вопросительным знаком.       — Девки, — безысходно пояснил Сугуру, бренно опустился на татами. Из запаха выудил большую бутыль саке, пару отёко и, расчистив широким махом бумаги со стола, чеканно расставил посуду. Таджима сложил руки на груди. — Моя жена хочет меня убить.       — Дочь?       — Ночь не спал, ждал, а на утро она… — пробасил Сугуру и хлопнул ладонью по столу. Отёко испуганно икнули. — ДВЕ! Понимаешь?! Две! Снова! Когда Амея родила мне первую дочь — я принял, когда она родила ещё одну — я согласился. Но нет! — он взмахнул руками и шлепком приложил ладони на колени. — Ей этого показалось мало! Она их по две штуки рожать начала! Как после этого не заподозрить её в сговоре с шинигами?!       Таджима сдобрил хмурое утро усталой улыбкой и уселся напротив брата.       — Отличные девчонки. Как на подбор — каждая в тебя.       — Смеёшься? У самого-то, — не бритый несколько дней подбородок дёрнулся в сторону открытых сёдзи детской, — пацаны.       Не поспоришь. Тихое отцово счастье. Мидзуэ на зависть одаривает крепкими сыновьями.       Оба замолчали, уставившись на подсвеченные тусклым фигурки мальчишек. Дрыхнут в полутора десятках шагов от рабочего стола. Пяточка старшего торчит из-под тонкого покрывала, а сам сопит, подоткнув ладошку под щёку. Рядом младший — щекастый карапуз. Ему чуть больше года, на ноги встал — за братом бегает, не на полигон — мелковат ещё, пока только с горькими слезами орёт вслед, но по дому — хвостом, не отстаёт. И во сне за старшего держится, крепко так чёлку в кулачок сжимает, чтобы не сбежал. Что характерно — маленькие, а с дисциплиной знакомы — и пятки, и ногти блестят, почти девственно-розовые — мать рьяно дрессирует философию чистоты в доме и в постели. Чумазый с тренировки, как любой пацан, которых отругают лишь за драную одежду, сыну главы клана в дом исключительно опрятным. Мидзуэ отмывает ему пятки и ногти. Со всей строгостью объясняет, что не может возиться только с ним — младший требует времени, а он — уже взрослый. Не станет мыться — ночевать будет под энгавой. Ох, этот взгляд — спать под энгавой страсть как не охота.       Сугуру украдкой глянул на свои ногти. Мидзуэ с первых дней замужества заставила себя уважать. Как бы не брыкался Таджима, а за пятками следить вынужден, и не интересует строгую женщину ни положение в клане, ни в семье. К шинобьим рукам Мидзуэ не придирается, потому что отмывать бесполезно, не заблестят, но перед обедом лично помогает мужу смыть грязную пену и слепяще белым полотенцем проверяет на чистоту. И пусть хоть один отпечаток!       Сёдзи в детскую всегда открыты — пока не могут защититься, защищает отец. Дети главы клана лакомая цель. Старшему три. В этом году Таджима вывел сына на полигон, дал в пухлые ещё ручки первый кунай. Тяжко видеть непонимание в распахнутых глазёнках, а вечером обиженные слёзы, когда мать перематывает растёртые мозолями пальцы. Ему бы играть с младшим, бегать и визжать, но Таджима прекрасно понимает — если холить, лелеять, обнимать и жалеть — просто дать ему быть ребёнком вдоволь — рано или поздно он неизбежно лишится сына. Хорошо если просто убьют, а не протащат через все известные пытки, чтобы уболтать несговорчивого Шитуризенчи, присылая в день по отрубленному пальцу. Не-ет. Он слишком любит сыновей. Не умеющий защищаться шиноби — мёртвый шиноби. Не в то время, не в том месте они живут, чтобы распускать сопли над дитём. Проявление родительской заботы — дать сыну вырасти и научить выживать.       Вот он и сжимает зубы, отстраняется и настойчиво тащит упирающегося пацана на тренировку. Не ругает, не лупит, как лупили его, когда отказывался брать оружие в искалеченные руки, а терпеливо объясняет, показывает примером.       Старший пока не понимает, куксится с утра, в голос ревёт за утренней пробежкой к полигону. Возраст для шиноби не помеха обучаться — чем раньше набить правильное положение куная в руке, тем больше шансов выжить в первой стычке. Сынуля уже в люльке показал себя талантом. Стандартные тренировки для младенцев шиноби прошёл играючи — разве что с рисовой бумагой у него не вышло, но вертикальные прогулки освоил рано. Слишком, с жалостью думает Таджима, ведь когда ползал, не нужно было мастерить ему первый деревянный кунай. Он много хотел бы оставить без изменений, но нельзя позволить в угоду отцовскому эгоизму отнять у младшего сына опору — старшего брата.       Года не добавляют здоровья и молодости. Супруга, дадут Ками, ещё одарит сыновьями, но вот сумеет ли он увидеть каждого, как первенца, каждому кунай в кулачок сунуть — не факт. На острие который год живёт: лёгкие дают о себе знать одышкой.       Уж так повелось — откуда, никто и не вспомнит: мужчина считается мужчиной только после рождения сына. Сугуру хороший отец, но Ками не дают ему сыновей. Таджиме не приходится сомневаться в мужском начале брата, но и предрассудки не переступить. В селении над ним посмеиваются. Не открыто — втихаря, подвыпившие мужички, у которых по сыну, и даже не по одному, криво смотрят в сторону брата главы клана. Девками отцово сердце не успокоить, и мужиком не стать. Смешно им, пока он не выяснил, кто сплетничает.       — За что Ками так?       — Не начинай, — поднял ладонь Таджима. — У тебя есть Рихей.       — Е-е-есть, — согласился Сугуру, разливая саке. В голосе послышалась нота гордости. — Ему нужен брат — правая рука. А мне — сын.       Спасённому из селения мальчишке осенью пять стукнет. В Рихее не найти пасынка, воспитывают как родного. Не глупый, учится каллиграфии, владению словом, оратор на радость старейшинам. На полигоне вместе со всеми постигает науку шиноби, успехов дальше привычных не показывает, и достаётся ему за непослушание так же, как и остальным. Никто не обвинит родителей в делении детей на своих и не своих, но похоже в борьбе с женой за рождение сына, Сугуру словил спортивный интерес.       Шорох ткани толкнул душную дрёму. Мягкие шаги спустились по лестнице со второго этажа. Мидзуэ призраком сонным в тёплом свете свечей скользнула меж перегородок. Припала к детям. Мальчики не шелохнулись. Она руками невесомо погладила по головам и выпорхнула. Растрёпанная после сна, в лёгкой юкате, в какой жена главы клана не должна появляться на виду. Дрогнувшими ресницами, взглядом в сторону, без слов поздоровалась с ранним гостем. В тенях сочащегося сквозь неплотно закрытые сёдзи утра, всё тем же призраком Мидзуэ бесшумно растворилась. Со стороны кухни послышался приглушённый звук воды.       Сугуру тяжело вздохнул.       — Да ёкай с ней. Что за труп с утра?       — Иду проверять.       — Тебе проспаться нужно.       — Не нужно. А вот тебе не помешало бы.       — Один не пойдёшь. Наверняка выманивают.       — Выманивают, значит есть нужда, — Таджима осушил отёко. — Схожу, посмотрю, чего хотят.       — Один не пойдёшь. Хватит. Хвоста ты уже лишился!       Таджима рефлекторно тронул выбритый затылок, прошёлся ладонью от уха до уха.       Встреча на реке в год рождения младшего сына, по эпичности превзошла предыдущие схватки с Буцумой в сотню раз, и вряд ли дотянет в будущем хоть ещё до одной. Если, конечно, Сенджу не учудит новой смертоносной дичи.       Середина лета. Сезон дождей выдался на удивление тёплым. Извечная морось сменялась затяжными перерывами, временами проглядывалась унылым солнцем. В тот день стояла духота, сквозь плотные тучи жар поднимал сырость, и воздух давил, словно невидимый змей, но главное — ничто не предвещало. Рваный, взбешённый Таджима, полный яростного желания надрать за сорванную миссию, стоящую клану половины годового бюджета, все лесные задницы в поле зрения, а угол обзора у него огромный, настиг группу диверсантов в пойме Накано. Буцума отступать не стал.       Таджима усмехнулся, вновь вспомнив, как бесславно подавился катоном, выронил танто из трясущихся рук, и ржал так, что, наверняка, даже даймё во дворце подавился куриной ножкой, услышав учиховский гогот у границ кланов, когда злой, как сто ёкаев Буцума в полной боевой экипировке вывалился к реке и сразил модной — до бровей, густой чёлкой.       Смех не выходит скрыть в кулаке. Как и Сугуру — суровую критичность взгляда исподлобья.       Битва была безнадёжно испорчена. Ограничились единственным молниеносным выпадом, который оставил на лбу Сенджу не стираемую зарубку, и Учиху лишил хвоста. Пик настал, когда с лезвия танто стильная чёлочка осыпалась на стальные желваки Буцумы, окрасив их в невинно-розовые щёчки. На большее, бьющегося в истерике от хохота Таджиму не хватило.       Лишь дома, под вопли поседевшего через волосину брата, он нашёл не менее модное каре и отсутствие хвоста. Но оно того стоило.       Срезанный хвост падла-Сенджу таскал на поясе целых полгода, и, всякий раз завидя Таджиму, любовно потирал, пока однажды трофей не истлел в хитрой ловушке катона.       С тех пор как признание равных сил, и, в напоминание себе, Таджима хвоста не отращивает. Без него и голова легче, и затылок чувствительней. Буцума же прикрыл поражение хатимаки*, опять же — бантом повязал. Модник.       — Что ж, — Таджима поднялся. — Тогда идём. Время терять себе дороже.       Таджима опустился на колено у трупа. Судя по вздувшейся мошонке, в плавуны заделался пацан. Волосы и на голове, и в местах более приземистых необычно рыжие, местами выгорели до бледно-соломенного. В Стране Огня подавляющее большинство кланов темноволосы. Исключние — Яманака. Частично Сенджу. Остальные — это уже не Огонь.       Рукоятью куная поддел распухший от воды подбородок. Лицо позеленевшее, перекошено. Одутловатые щёки поедены рыбами, свежих щербин наделали здешние крабы — порадовались раньше времени причалившему к песочному бережку трупу. Откуда он тут взялся расспросить не удастся. Трупы, вообще, не разговорчивы. Уж кому-кому, а Таджиме хорошо известно, хотя именно про него слагают небылицы по части воскрешения. Не раз слышал: через мёртвое тело прыгает бакенеко*, труп встаёт и идёт убивать. В доказательство приводят прочную связь с кошачьим призывом. Как бы позабыв, что Учихи испокон веков используют ниннеко. И какому кретину в Хаято привиделся бакенеко. Вряд ли разжиревший котяра перепрыгнет, скорее перевалится или с невозмутимой мордой обойдёт, ещё и рыбы затребует. А трупы поднимают закладки, и то при условии, что созданы в живом сознании. С мёртвым много не поработаешь.       Рыжему ни закладки, ни ёкаи не помогут. Парня не опознают и родные. Единственный вариант — поискать среди недавно пропавших, но запроса в клан не поступало, значит не заплатят, а размениваться бесплатно не велико желание.       Списать мертвяка можно бы на то, что местный из близлежащих селений купался и утонул, развернуться и забыть, сопя под одеялом, вот только одет труп странно, не по сезону — в хантен. Посреди-то лета. Одежда украшена орнаментом, на спине незнакомый мон. Семья зажиточная, но не имеет отношения к шиноби. Хантен добротный, перевязан узким, с ладонь, поясом крест на крест через плечи и подмышки. Концы несколько раз обёрнуты вокруг талии, затянуты тугим узлом — потому течение с ним не справилось. Остальное унесло.       Но и это не столь важно — полез парень в горы, сорвался — утонул, и снова — под одеяло, если бы не сквозная дыра в груди. Рыжего перевернули на бок. На спине такая же ровная отметина. На первый взгляд след от стрелы, но стрелу, как и штаны вместе с фундоши и обувью унесло дальше по реке. Из чего стреляли страшно подумать — прошило навылет через толстую ткань, слои ваты, нижнюю одежду, кости и лёгкие.       — Э-эх… Утро дерьмовое во всех смыслах, — вздохнул Сугуру.       Рыжего убили. Давно. Руки и ноги набухшие, а на коже ни складки, будто не лежал в воде, значит плоть отслоилась от кости. Вода в реке прохладная, течение быстрое. Чтобы труп всплыл, как раздутый поплавок, нужно не меньше трёх недель. Не хочется думать о скверном, но диверсии никто не отменял.       Летом проще всего подкинуть к селению паршивый труп. Дети, рыбаки или зеваки заразу растащат моментально, начнётся мор — всем кланом передохнут.       Таджима сплюнул в сторону, ополоснул руки и поднялся.       — Запечать.       — Хай.       Река от Учих неблизко, через лес за границами клана, но труп причалил именно к их берегу. Если цель не Учихи, то кто-то крупно просчитался. Или дело не в диверсии.       Недалеко возвышенность, с которой открывается отличный вид на реку. Туда Таджима и отправился. Остановился на крутом уступе.       Непостижимое изумрудное море растеклось до горизонта, перекатывается, словно безупречные волны в тихую погоду. Лес огромный, почва плодородная, будто создана под селение или целую деревню, если бы какому-нибудь болвану пришла бы в голову мысль построить дом между враждующими кланами. Смешно, ей богу.       По обе стороны лес обтекают реки, смыкающиеся за грядой в одно русло.       Река рождается бурным ручьём высоко в горах Страны Мороза, набирает силу в Источниках, где делится на два русла: Нака-но-кава и Кито-но-кава.       Кито захватывает Страну Рисовых Полей, где местные делают запруды, выращивают отличный рис.       Нака протекает аккурат по границе между территорией Сенджу и Инузука и не раз была предметом распрей. Собачники считают, что оба берега русла целиком принадлежат им. В додедовских временах, утверждают — так и было. В то время Сенджу в пелёнках ходили. Но годики прошли, Сенджу подросли и не стали терпеть мародёрство на клановой территории, а потому регулярно опровергают любые притязания.       Вполне может быть так, что рыжего пристрелили специально для Буцумы, но промахнулись с быстротой течения, если бы снова не любимое — но. Инузука не владеют луками. Совершенно. Наверняка, попади лук в их руки, станут изображать из себя Сарутоби, не зная с какой стороны тетива крепится.       Врагов у Сенджу полно. Отомстить Буцуме любой рад, но Таджима не знает никого, кто отважился бы. По крайней мере, пока года не согнут ему спину.       Труп может и не иметь отношения к мести или подставе. Разборка случилась, ограбили, ревнивый жоних — вариантов сотни. Мимо плыл, рыбёшек радовал и надо же было разложению вынести его на поверхность. Ближайшее место вверх по течению, где он незамеченным мог проскользнуть — Источники. В Рисовых Полях течение не такое сильное и нашли бы раньше.       Вывод напрашивается ещё сквернее, чем был. Если труп не ваш и не наш, то чей он?       Как удачно сложилось — и ведь не всплыл же ни в одном горячем источнике, к примеру, где придавались омолаживающим процедурам аристократки. И потеха, и скандал. Значит плыл прямо по руслу, а русло понятно — из Страны Мороза.       Горы.       Горизонт на севере плоский. Глазами не зацепиться за выступы скал. Да никто и не стремиться разглядывать. Глаза отводят.       После войны с Кагуя многие кланы тяжело и долго приходили в себя. Чтобы выжить создавались союзы, порой враг помогал врагу. Иным повезло меньше — дожали, добили. Страна Огня переживала серьёзный кризис, но надо отдать должное мудрому даймё. Хуже всего пришлось Стране Мороза. Раньше Мороз принадлежал Стране Молний, и жизнь какая-никакая там водилась. В войну, в горах начала происходить разная чертовщина. Самой значимой стала пропажа войска Молнии на перевале Широган. В безоблачный день налетела лютая вьюга. Ни людей, ни трупов не нашли. Обвинили, конечно, местных. Половину деревень вырезали, остальные в бега подались. Нескольких из них жалуют близ Куросаки.       А Мороз опустел. Буквально за год. Вместо людей страну заняли духи.       Круглый год вершины занесены снегом. В самую дикую жару, в тех местах можно комфортно остудиться, и смельчаков всё больше. Хотят развеять легенды о ёкаях. В горах ситуации бывают разные, и, скорее всего, там река и приняла в объятия рыжего попутчика.       Труп не имеет отношение к жертвам Джашину. Скорее залётный, вернее заплывший. Да только что же его в Мороз понесло?       Паршиво обстоят дела в Горячих Источниках. Культ, секта или банда какая взбрыкнула, но трупы появляются время от времени. Главное вразумить никто не спешит. И зарезали ведь под носом Сенджу, едва ни у границ, а Буцума не чешется.       К месту жертвоприношения добрались за несколько часов, в тишине Таджима погрузился в размышления, ему не мешали. Ученик Шинго — Карасу подал сигнал, когда заметил группу на горизонте, а вскоре и невыносимый смрад разложения обозначил точный путь.       — Агашь, — качнул ветхой бородой, доходящей до середины груди, столетний старик. Поднял вверх скрюченный палец. — Всю ночь орали, аки ёбнутые. Шпать не давали. Я и так им орал, и так, шердю пополам поломал, так орал, а им хоть бы што, напади на них холера. Поют и огни жгуть, ёкаи проклятые!       Деревня Бамбука маленькая, затерянная среди густого леса: за последними минками, в пятидесяти шагах от забора в высь поднимается холм. С одной стороны пологий, с другой — обрывается крутой лощиной. Шумная вечеринка с последствиями сделала свидетелем каждого жителя. Ночь не могли уснуть, а по утру нарисовались у деревни шиноби, вот они скопом и вышли. Поглядеть. Впереди толпы объявился смелый старик, не побоялся завести разговор.       — А потом?       — А потом шаткнулись. Я и… — тощие плечи, с которых как с вешалки свисает дряхлая кожа, подтянулись к подбородку, — …шпать пошёл.       — А проверить?       — А на што они мне шдались, проверять их! Передохли и шлава Ками, ушлышали меня.       Селяне собрались у пологого подножия холма. Подняться да поглядеть всем разом захотелось с приходом шиноби, а до этого — боязно.       — Послание даймё отправили?       — Хто побежит? Может ты, любежный? А у нас таких нет. В город ш пешим торговцем запишку напишали.       Сугуру буркнул под нос гадость, окинул селян хмурым взглядом, сулящим неприятности, сунь они нос в дела шиноби. Люди зашептались, маленькая девочка с тощими косичками, перевязанными огрызками веревки, показала ему язык.       Сугуру скрипом зубов подавил желание ответить ей тем же. Таджима пошёл к вершине первым. Сугуру следом. Через пару шагов, они поняли, что позади плетётся старик.       — Ты-то куда прёшься, дедуля? — обернулся Сугуру.       Старик, опираясь на вытесанную бамбуковую палку, остановился в шаге, перевёл дух.       — Я ш штарейшина, глава деревни. Ш тобой пойду. Погляжу, што эти шоблы-ёблы натворили ш нашей швятыней.       — Швятыней? — передразнил Сугуру.       — Агашь, — борода качнулась с таким утверждением, что показалась голова слетит со старых мощей. — Там наверху видишь, дерево.       — Видю, — не смог унять язву Сугуру. — И? Дерево как дерево.       — А леш-то вокруг деревни — бамбуковый.       Огляделись. Кругом и впрямь — бамбук. Не хитро думать, что и деревня Бамбука получила название именно потому, что кругом соответствующие растения. Но дерево на пригорке не редкость. Птички любят какать семенами, вот и выросла среди трубок бамбука приличная груша. Удивительного мало. Но раз швятыня, значит швятыня, ни дать, ни взять.       Сугуру хмыкнул и пошагал дальше за Таджимой.       — Мы туда прошить ходим, — упрямо опираясь на палку, пошагал следом старик. — Всегда Ками наш шлышат. Воды-то нам хватает, бамбуком не обидели, холера его дери. Раньше был маштер один. Бамбук этот драл, прореживал — на што, мы не шпрашивали, прошто благодарили. Бывало ходить день, другой ходить. Вшё шлушает, штучит аки полоумный дятло.       — Дятел…       — Ну да, я так и шказал. Ш ним ешчё девчонка была. Беленькая такая. Ладненькая, да шлючая — штрашть. А потом шгинул кудать. А вот жратвы, у-у-у, бывает в год по шешть раз пояша подтягивам. А древо нам вшегда помогает.       — Это как же?       — Куда веткой укажет там и ишкать пиш-шу. Цвешти — цветёть, а урожая неть.       Сугуру на миг остановился. Выпытывающие поглядел на старика. Нет, он не шутит.       — Чего зенками лупаешь? — исподлобья глянул старик. — У каждого швои… швятыни. Так што, уберёте падаль ш холма? Воняеть — жуть.       — А чем ты заплатишь?       — Ну-у… — старик пошкрябал меж редких волос почерневший от загара затылок. — Заплатить-то у наш нечем.       Карасу встретил низким поклоном. Отошёл в сторону, чтобы не мешать.       — О-ох!       Старик схватился худой рукой за сухую грудь. Глаза подкатил от ужаса, и рухнул на колени, причитая неразборчивые слова.       — Убери его, — коротко приказал Таджима.       Под деревом ногами в центр, уложены двенадцать трупов. Жара не пощадила, мухи роятся тучей. Позы ровные — знали куда и для чего идут. У каждого ровный штрих раны под левым уголком челюсти. Тела иссохшие, лишь по росту и отвисшей складке кожи вместо сисек можно отличить мужчин от женщин, страшнее, что и детей не жалеют. Все обнажены по пояс, на груди печать, а из печати в небо тянутся ростки. Зеленеют радостно на солнце, мутно-розовыми бутонами налились верхушки. Цветут, один живописнее другого — на хана-мацури это были бы первые места.       Таджима с досадой сплюнул.       Трупы с ростками, что пробиваются сквозь человеческое тело связывают с культом Великого Древа. Но каким боком миролюбивые лекари прикоснулись к жертвоприношению другому богу. Неужели столкнулись интересы культов, что и привело к методичному истреблению местных. Прецедентов в истории религии не встречалось, но как знает любой — всё бывает первый раз.       С культом Великого Древа большинство знакомо по слухам. Сторонники не отличаются жестокостью или фанатизмом. Бабий орден, куда берут исключительно девушек, исключительно невинных. Адепты не устраивают жертв, песен, паломничества, занимаются врачеванием, а культ — хитроумный способ привлечь сторонниц. Ирьёнины Сенджу льют горькие слёзы, когда вместо них лечить приглашают мико Древа, выживаемость у которых близка к ста процентам, в то время как любые другие лекари гарантии дать не могут. Тайные знания передаются от учительницы к ученице, и никогда не записываются в свитки. Один минус — как любой наёмник работают мико не бесплатно.       Сложно представить, что приверженки культа жизни могут так изощрённо убивать. Главное — в этом нет смысла. Таджима лично наблюдал подобную картину два года назад. Группа шиноби во главе с самураями решили устроить облаву на Каримату. Учихи не присутствовали, хоть их и приглашали. Пришли после, уже по заданию фудая* Ямамото из Трёх Волков. Единственный сын не вернулся со сложной миссии, и отец сильно беспокоился о его благополучии. Учихи нашли младшего Ямамото в Источниках, в состоянии мумии, из которой на свет родились всё те же клятые ростки. Но в тот раз обошлось без цветов.       Среди трупов, в тени груши, упокоился потерянный шпион. Бутон на ветках, торчащий из его груди, самый пышный. Глаза высохли вместе с телом, но не покинули глазниц, хотя веки приподняты. Карасу скорбно сгорбился. Наверняка, первым же делом проверил наличие шарингана. Таджима жестом приказал запечатать труп. Пока Карасу возился со свитком, складывал печати, Таджима, сокрушаясь, понимал, что заменить Исойо не удастся. Кандидаты на его место истаяли год назад. Последнего — днём с огнём искали. Проблемы главе клана подкидываются легко и непринуждённо. Решались бы они так же.       Таджима устало протёр ладонью лицо и покачал головой.       — Таджима!       Сугуру поймал его взгляд и кивнул на находку. Покрытая чёрным лаком стрела, плотно засела на уровне глаз среднего по росту человека. Траектория её, конечно, гарантирует головную боль, но трупа с дырой в башке поблизости не наблюдается. Среди жертвопринесённых — тоже. Следов волочения не видно, крови нет, не мог же он уйти.       Таджима медленно поднялся, переступая тела, подошёл. Древесина слезится соком — с выстрела прошло совсем немного времени. Вполне возможно — перед их приходом. Вытащить, не повреждая ствол, не получится.       Нехорошо прошлось по шее ознобом, будто бы позвонки промораживает незримый взгляд. Шариган вильнул хвостиками томое. Мир обнажился тысячами движений. Мозг отсеял привычное — насекомые, струящийся от жары воздух, пыль с крыльев птиц, ветер, который не заметить в безветренную погоду. Таджима прошёлся глазами по округе — ничего — медленно повернул голову в сторону выстрела. Стрела пробила ствол под углом на два пальца выше горизонта, сверху вниз. От хвостовика по прямой направление уходит в бамбуковый лес. Примерное местоположение стрелка — хрен его знает. Пригодной возвышенности в округе отродясь не было, а для выстрела в голову, ближайший пригорок Мороза — полдня пути от деревни. Не сидел же стрелок на верхушке бамбука в самом деле.       Шаринган поймал подозрительное движение по левую руку, маякнул и тут же распознал в нарушителе сизарку, размеренно набирающую высоту. Остался лишь шелест листьев и плавное волнение зелёных стволов.       Убедившись в безопасности, Таджима вернул внимание к находке. Стрела впилась в несчастную грушу с такой силой, что волокна древесины застряли в обмотке плоского наконечника. Древко необычное, длинное, толщиной с большой палец. Оперение ястребиное, четырёхстороннее, не мято, скрупулёзно выкрашено в ярко-красный — бородка к бородке, ни одной замятины. Тот, кто красил, сильно постарался. Но необычнее — редкий чёрный лак, каким покрывают сакадзуки* в храме Аматерасу глубоко в Стране Неба на севере. Познания Таджимы в кюдзюцу ограничиваются отработанным владением ханкю, большего для шиноби не требуется, но он точно знает, что редкий лучник станет морочить голову отделкой стрел. Здравомыслия в этом занятии нет. Бывают, конечно, помешанные индивиды, но они — единичные случаи.       Ладонь наполнилась чакрой, близко к древку прошлась над поверхностью, проверяя наличие скрытых печатей. Остатки энергии неприятно кольнули кожу и сначала Таджима решил, что вогнал занозу. Чужой чакры в древке не нашлось, но её однозначно чем-то наполняли.       Паранойя в пятке совершила кульбит.       Живой плен груши влюбился в дорогое покрытие стрелы с такой страстью, что расковыривать пришлось кунаем. Деревенский старейшина визжал, как свин, сыпал проклятьями, словно ковыряют не грушу, а его, и вёл себя неподобающе ни возрасту, ни статусу. Когда разлучили вынужденных любовников, Карасу залатал ствол печатью ирьёнинчакры, и старейшина немного стих.       В руке стрела оказалась удивительно лёгкой при такой длине и внушительном виде. Как выяснилось вынимали не зря — на древке по середине скрупулёзно выцарапан мон Учиха. Подробно в деталях и пропорциях. Дважды за одно утро совпадением не бывает.       Горло подпёрло внезапное понимание — стрелок, знал, что Учихи придут. Стрела оставлена, чтобы быть найденной.       Это — предупреждение.

***

      Хаято со стрелой отправился к Хагоромо два дня назад. У кого как не у мастеров кюдзюцу искать ответы. Если Учих с пелёнок дрессируют владению кунаем, то Хагоромо уже в утробе на пуповине учатся стрелять. Таджима ожидал, но вместо ответа явился сам Удо.       Рано утром, едва солнце брызнуло на верхушки деревьев, постовой доложил — к селению приближается человек на рыжем жеребце. Встречать Таджима вышел на энгаву. Покуривая кисеру, он наблюдал за неспешным шагом среди домов, и слушал размеренный стук копыт в сонной неге утра. Громадная фигура, высвеченная тёплым жёлтым, расслабленно покачивалась ведомая удобным лошади тактом. Удо, щурясь от бьющего в глаза солнца, вяло рассматривал редких прохожих. Хаято восседал на крупе и увлечённо намывал передней лапой наглую морду. Довольный — рыбы нажрался.       — Учиха, — привычно поприветствовал Удо, растянув улыбку во всю ширь зубов.       Жеребец остановился в нескольких шагах от дома. Удо спрыгнул, похлопал у основания шеи и, убедившись в хорошем креплении поводьев за столб, шагнул к главе клана.       — Удо, — так же приветливо встретил Таджима.       Те же процедуры в генкане с оглядыванием пяток не миновали старшего брата Мидзуэ. Для него склонность сестрички гнобить за грязные следы, очевидно, не новость. К процедуре он не придрался, а спокойно, со знанием дела убедился, что ноги в реке вымыл не зря, и со спокойной душой прошёл внутрь дома. Удо отказался от чая и саке, сразу перешёл к делу.       — Вот, что я тебе скажу, — начал Удо и Таджима понял, что разговор будет долгим. — Стрела нестандартна, подогнана под рост. Технология её изготовления нашим мастерам неизвестна, но я думаю, что знаю мастера.       — Вот как?       — И, возможно, знаю, что это за лук.       — Скажи, что знаешь владельца.       — Странно, что ты не слышал, — Удо сощурился и, внимательно изучая заинтересованность Таджимы, поцокал языком. — Хотя не странно, докладывать там было некому. Чего не знаю, того не знаю, — вернулся он к вопросу о владельце, — но расскажу, а ты сам решай откуда ноги растут. Тот всратый сентябрь я не забуду никогда…       Жальное солнце люто ощерилось ещё до полудня. Обгрызая голые участки кожи, оно любуется на себя сверху, потому что бессильно лишь перед равнодушием водной глади, да игривой пены, что ласкается о ноги лошади. Осколки слепящие режут глаза. Бриз веет с моря на побережье. Солью пахнет и осаживается мелкой пылью на языке даже сквозь плотную повязку.       Удо фыркнул. Соль неотступный товарищ в этих краях, и как ни поласкайся, но на шесть недель в году, а то и больше, будь готов оставить клан и, хочешь — не хочешь, дышать тем, что есть. Состязания конных лучников устраивают ежегодно в одно и то же время. К слову — навязанное природой.       Уччайхшравас — остров, давным-давно ставший отдельным государством. Неплодородный, каменный, мало кому интересный. Этакая анархия посреди гальки и соли.       Простым смертным название страны произнести не удаётся. В простонародье — называют Страной Навоза. А завсегдатаи мечтательно растягивают каждый звук Учча-а-йхшра-ава-а-ас — кусочек рая на земле. Страна богата. Живут деньгами с ябусаме, с тогровли. Ежегодно здесь тратятся сумасшедшие деньги и казна увеличивается в тысячу раз. При этом не тратятся огромные деньги на подготовку к соревнованиям. Дорожку почистить и мишени повесить — не много затрат. И тем не менее страна так и прозябает в навозе и вони. Всё от правителя зависит, а правитель не считает постыдным стоять в навозе.       Добраться можно в любое время. Лодками из Страны Овощей, вплавь, да хоть бегом на чакре, но вот с лошадками — труднее.       Морской шельф оголяется сразу после Дня Моря, и набирается водой в конце сентября. В это время и организовали соревнования, чтобы облегчить участникам дорогу. Правда, сдаётся Удо, что настой даймё на своём, отбоя от участников всё равно не было бы. В конце августа в страну устремляются десятки конных лучников, считающих себя самыми из самых, чтобы не посрамить имя клана и увезти главный приз.       Путь неблизкий. Конкретно Хагоромо нужно пересечь Страну Огня, целиком Страну Рек, дальше на юг по морскому побережью через Овощи, где, наконец ещё почти полдня тащиться по шельфу, изнывая от жары и соли.       Удо недобро глянул на идущих в ста шагах главных соперников из Страны Рухаас — клан Шухедэ. Он узнал их по пестрой одежде просторного покроя, да по кублу ткани на голове, что завёрнута толстым жгутом, словно нажравшийся удав. Идиотская бахрома вычурного красного, пурпурного, ядовито-зелёного першит в горле особенным зудом.       Шухедэ завидные коневоды. Их родословная имеет отношение к благородным кровям самих даймё. Глава клана через пятую женскую прелесть приходится правителю племянников в десятом колене. Не сказать, что близкородственно, но хвастаются Шухедэ на каждом шагу. Сомнительно, что даймё станет встревать, если распрекрасных родственничков обидят негодяи с больших дорог, но многих факт родства останавливает от необдуманных действий.       Рухаас — страна на западе, небольшая, покрытая зеленью. Ками были благосклонны к людям, когда родили этот мирный край. Хотя не столько родили, сколько откололи от материка. В незапамятные времена стихийное бедствие, но хроники настырно утверждают именно про богов, подводное землетрясение вызвало сдвиг дна. Часть степной высокогорной суши оторвалась — не откололась, а именно — оторвалась. Отколовшись, граница имела бы чёткие ровные сколы. Тут же — оторвалась, потому что покров трав и корней был настолько густ и глубок, что разбил горные под ним породы задолго до стихии. Рано или поздно Рухаас сам бы уплыл. Ками подыграли, считает Удо, в одном — отодвинули скалу ровно настолько, чтобы сохранить идеальный баланс для процветания страны. Травы растут все месяцы в году. Зимы нет. Тепло приходит со стороны раскалённого Ветра, влага — со стороны океана. Живёт страна коневодством и сельским хозяйством. Врагов у них нет, как и нужды в шиноби.       Э-эх, его бы лошадок в те высокогорные луга, погулять, порезвиться. Воздух там, как кристалл — дышишь не надышишься, а травы сочные — сам бы ел. Удо с завистью вздохнул, подначил рыжие бока под ним ускорить шаг.       На самом деле в этом году Шухедэ не должны были учавстовать. Его личный соперник, который падла вырывался вперёд или сравнивался с ним по очкам в состязании присутствовать не сможет. Да и как смочь, если Удо в прошлом году сломал ему ногу. Сначала правую, а когда тот обласкал его на родном, понятно не лестными эпитетами — левую, чтобы не повадно было. Зовут его Шухедэ Дзяга, и Удо не раз в пьяной драке доказывал ему, что нихрена он не дзяга*. Но Шухедэ извернулись — прислали новичка. Совсем сосунка. Удо поклянётся на могиле дядьки, что видит молоко на распухших губёшках. Пацан шлёпает по воде босиком. Довольный — рожа трещит от лыбы. Позади тащится свита из семи аристократов. Нагруженные тряпками, намокшие, но лошадей под узда ведут — равняются с молодым наездником, скорее всего сынком правящей верхушки.       А вот лошадь завидная. Породистый скакун, тоже молодой, даже слишком для серьёзного соревнования. Копытами играет с пеной, красуется блестящими боками. Опытный глаз видит, когда детство в жопе не отыграло ни у скакуна, ни у ездока.       Удо покосился через плечо. Чуть позади идёт его рысак, навьюченный лишь лёгкой кладью. Чёрный, как душа шинигами. Глаза огромные, живые и взгляд серьёзный — мнение насчёт Шухедэ у них совпадают. Имя рысаку дали достойное — Ирёку, что означает — сила воли. Молодой, но серьёзностью не уступает хозяину. Удо наклонился и похлопал его по шее, в ответ рысак многозначительно фыркнул.       Порт встретил обыденным, даже родным-домашним шумом, суетой, румяными бабами, что лыбятся во всю красоту, завидя сильных мужчин с материка. Удо среди дам пользуется репутацией ловеласа и машины для услады женских… кхм… прелестей. В благодарность дамы любят его со всей отдачей по двое, а то и по трое.       Удо глубоко затянулся местным воздухом, сдобренным конским навозом и тухнущей на солнце морской капустой. Ртом выдохнул. Красота. Однажды, он оставит степь и поселится здесь. Найдёт сисястую барышню с огромным задом, чтобы как море колыхался, и чтобы взяла его за грудки натруженной ручкой и силой остепенила. А он без боя сдастся в её сладкий плен. Ох, да, решил Удо, отличный план.       Столица, порт и ярмарка в одном лице — Ярмошник начинал как местная барохолка. Лица здесь встречаются разные: и белые, и чёрные, и красные, и разрисованные. Местное население пестрит историей за плечами: беженцы, преступники, решившие остепениться и заняться мирным приготовлением пищи — благо Страна Лапши совсем рядом, бывшие бандиты — в основом охраняют покой города, и разного сорта отребье, что уважающая себя страна не приемлет. Бывшие моряки из Воды, бывшие шиноби с перебитыми руками-ногами, но живут мирно.       А шлюхи, ну, шлюхи везде нужны. Тут им особое место и почёт.       Первых поселенцев согнали на остров, где выжить невозможно, в наказание. Скелетами было усеяно побережье. Тем не менее — выжили, расчистили кости и сделали голые камни процветающими. Даже правителем обеспечились, кличут — даймё и всячески его уважают. Правда, до настоящей аристократии, утопающий по колена в навозе, правитель не дотягивает. Как и любимая супруга, обиженная природой во всех местах, которые делают женщину — женщиной.       Уччайхшравас не производит ничего. Растительность здесь редкая, на отдельных дроблёных островах. Сельские культуры дохнут от соли и жары. Заниматься морским промыслом не дают шиноби из Воды, сельским хозяйством — отсутствие травы, а торговлей — не мешает ничего. Есть, конечно, промысел — морскую воду парят. Воду в онсен, соль на продажу. Из неё хитрые покупатели-торгаши делают смесь для ванн. С травами, с духами — диковинка в далёких странах пользуется большим спросом.       Ярмошник, по сравнению с другими городами, образовался недавно. И сразу стал известен как место азартных игр и коллективного увеселения, называемого почему-то — развратом. Это позже город стал центром ябусаме. Когда Хкё ещё не был стариком и имел два глаза, то брал в Уччайхшравас своих сопливых пиздюков, младшему из которых — Удо, было всего полтора года. К его неполным тридцати город расцвёл до одной из мировых торговых точек.       В Ярмошник стекаются со всех уголков за редкими товарами. Оружие, приправы, рабы — всё можно найти, а что нельзя, тем из-под прилавка торгуют.       Особенно частыми гостями в Ярмошнике пасутся богатые самураи из Трёх Волков. Очень им нравятся ежегодные состязания ябусаме. Они и у себя бы давно организовали. Как положено с церемониями, ритуалами, чопорный сухой закон, да вот беда — ландшафт подкачал. И наездники к ним не поедут жопы морозить и изнывать от нелепых обрядов. Самураи питают особую любовь к лошадям. Кланы коневодов выставляют на продажу лучших жеребцов. В сезон с десяток распродают. Тем же самураям. Особой гордостью считается продать жеребца ко двору даймё — почёт и большой интерес к клану обеспечен, а значит и прибыль.       Хороших заводчиков по пальцам пересчитать — Хагоромо и Шухедэ давно воюют на поприще разведения рысаков. Наследников знатных кланов, желающих поучавствовать в ябусаме на Уччайхшравасе или скачках в Стране Травы с каждым годом всё больше, а лошадей у них нет. Вот и обращаются к коневодам, а потом меряются родословными, именем производителя и умением не вывалиться из седла. Ясное дело и ценник для них особый. Отменный повод для Хагоромо поддерживать славное имя лучших в Огне.       Некоторые желают купить скакуна и выставить своего претендента. Приз с ябусаме, кроме, конечно, лука — солидное денежное вознаграждение. Всё им, бестолковым кажется простецким заездом — сиди ровно, стреляй метко. В конце забирай денежки, а когда оказывается, что и усидеть — никак, и стрелять — руки корявые, срочно бегут обучаться. Деньги голову туманят.       Главы кланов обратились к Хагоромо с очевидной просьбой: продали коника, будьте добры обучить на нём ехать, и ручки там исправьте, а то лук не держится. Ками-сама, Удо забавлялся с изнеженными выблядками, как кот с мышкой. Через неделю отпрыск сбегал, а неравнодушный к выигрышу родитель возвращал в степь под заботливое крылышко сенсея. К концу лета озлобленные наследнички ненавидели ябусаме лютой ненавистью. Зато мужиками в степи стали. Были и девчонки. Их тоже научил уверенно держаться в седле. Среди них пара Учих. Одна выскочила замуж за Ямари. Удо иногда встречает её скачущей по степи. С ней ребятня — штук пять. Все на лошадках. Залюбуешься.       Ещё есть Ума-Ума — клан чёрт знает откуда. Полоумные на всю голову, но выдают на-гора таких скакунов, что остальные коневоды впадают в уныние и скопом устраивают паломничество на дно бутылки. Выдают редко, не чаще раза в десять лет, но метко, как белке меж ушей. Сам Удо охотится за их кобылами, чтобы вывести новую породу. Но Ума-Ума больше по другим соревнованиям. Необъезженные скакуны пользуются спросом в Стране Долины, где устраиваются фестивали родео. Славное зрелище, но молодых пускают лишь в качестве зрителей, потому что шанс лишить себя будущего потомства крайне велик. Удо на себе проверил, хорошо, что тогда у него уже были двое мальчишек.       Раньше коневодством занимались ещё и Кагуя. До того, как их уничтожили. Выводили исключительно белых кобыл, почти призрачных, с глазами, смотрящими прямо в душу. Не для скачек, для удовольствия души, но и жили лошадки почему-то недолго. А потом сгинули вместе с хозяевами.       Многие кланы, особенно, территория которых позволяет, пытаются забраться на ступеньку коневодства. В Земле — Хигути, в Ветре — Цудзи. Хорошо хоть зависть Нара не достигла высот, когда они начнут выводить беговых оленей.       На севере, Нарита и Синохара выводят лохматых тяжеловозов. Устраивают местные соревнования. Своего рыжака Удо выкупил в тех краях.       На третий день после прибытия, участники собрались на ипподроме. Зрителям мест не хватило, хоть в рядах лавок пополнилось. Над рядами лавок располагается помост с крышей, где сидит даймё со свитой. Вид, надо полагать, оттуда — лучший. Толпа собралась разномастная — в основном мужики, бабы, да старики. Те, кто занял места с ночи — сидят, те кто рано утром пришли — урвали места на задних рядах, остальные негодуют, но стоят. Среди зевак, ждут очереди торгаши с лотками. Чарку местного пойла да вяленый хвост — нарасхват. Вот, чем славен Ярмошник — отсутствием безнадзорных пиздюков. Пару лет назад была здесь какая-то не совсем толковая баба, разродилась прямо во время состязаний. Ох и зрелище. Удо хватило раза, чтобы к бабе полгода не прикасаться. Затем он вернулся в селение, и Марика — зазноба его сердечная, выбила из башки дурь отскакавши на нём сверху, как на жеребце, всю степь вдоль и поперёк. Вернула и любовь, и желание.       Судьи, по обе стороны дорожки, подняли веера. Зрители замолкли, плотнее сомкнулись стоячие ряды. Даймё занял почётное место. Следом вынесли главный приз — чёрный сингето, обвитый кольцами красного ротанга.       Сингето показали участникам и повесили над головой правителя.       Ирёку норовисто дёрнул головой, перемялся с копыта на копыто. Удо успокаивающе похлопал его по шее — не терпится жеребцу испробовать новенькие дорожки, усыпанные песком и опилками. В бой рвётся.       Удо окинул взглядом участников. Половину из присутствующих — впервые видит.       По правую руку буйволица с Сокотры — острова нетраханных баб. Удо усмехнулся, облизнул губы, глазами пожирая соперницу. Ох, если бы он дорвался в Надешико, после не нашлось бы ни одной необласканной женщины. Но… путь для него закрыт под угрозой смертной казни. Учихе Сугуру, кстати, тоже. Будучи сопливыми холостяками, в пору после первого бритья и приуроченной к нему веселой гулянки, оба, как — не вспомнить и под пытками Яманака, очнулись в священном фонтане Надешико… но это совсем другая история.       Из серьёзных соперников — Шухедэ и Хьюга.       Он отыскал в толпе чернявую макушку Хьюга Иэясу из главной ветви клана. Весь из себя знатный, а упорства с лихвой на всех Хагоромо — сколько бы не испытывалось на нём приёмов школы стека и копыта, а выучился парнишка как надо. И лошадью управлять, и лук освоил. В прошлом году Иэясу не прошёл в третий тур, уступив лишь учителю, и всего половину очка. Если продолжит тренироваться не ровен час сравняется, а через годик-другой оставит учителя не у дел. Хьюга повернул голову и встретился взглядом с Удо. Коротко кивнули друг другу.       — …Шухедэ Дзамба! — внезапно ворвался в уши вскрик судьи.       — Ох, блять, думал — хуже не бывает, — стиснув зубы, хохотнул Удо. Ирёку согласно зафырчал.       И тут вышел в строй незнакомец с седыми волосами…       — Без страны, без клана, просто наездник с большака, — взгляд Удо потемнел и пусто уставился в угол. — Не силач — щуплый, не высокий, на башке седые волосы. Полностью спрятан под одеждами. Он был без лошади, и кто-то из зевак дал ему какую-то сдыхотную клячу. Он молча взял. Знаешь, ни слова не сказал. Просто взял. Первый этап прошёл гладко. Половина отсеялась. Остались те, кто сравнялся по очкам, и те, кто вышли вперед. Я был среди них. И он тоже. Казалось, он себя сдерживает. Выбил мишени легко, словно родился на той дорожке и сразу из пелёнки стрелять начал. После первого этапа пацан пропал. Его клячу отвели в стойло и поставили среди наших скакунов. Накормили овсом, самым лучшим, я таким своих кормлю. В частной беседе, естественно не бесплатной, я расспросил конюха. Тот сказал, что пацан странный. Просил лошадку его накормить да вымыть, и ухаживать как за породистым скакуном. Заплатил золотом. Хорошо-о заплатил. Через неделю клячу не узнать было. На второй этап он явился точно в срок. И опять никто не видел откуда. Второй забег выиграл. Честно, не мухлевал. Выбил все шесть мишеней. Оторвался вперёд на очко, оставшиеся сравнялись. В третий этап вышли десять наездников…       Незнакомец появился в вечер перед третьим этапом состязания. Его, наверное, никто не заметил бы, так тихо он шёл — невесомо, по камням не издавал ни звука, словно парил над поверхностью. Щебёнка, которой щедро усыпаны дороги Ярмошника, под стопами издаёт клацающий звук, как краб-отшельник клешнями. Незнакомец не смотрел по сторонам, уверенно шёл вперёд. Чёрный плащ из лёгкой ткани полностью скрывает фигуру. Одежда чуть покачивается, создавая впечатление пустоты внутри — впрямь — призрак. Но под тряпками человек — кожа на видимых участках бледная, губы сомкнуты в линию, седые волосы скрывают лицо. Молодой — следа щетины нет, даже пушок не полез.       Удо не следил. По случайности их пути сошлись на одной дороге, и пришлось невольно обзавестись кампанией не самого приветливого участника ябусаме. Незнакомец проплыл мимо акаций и свернул в проулок, который ведёт к единственному на острове онсену. Онсен можно смело отнести к священным местам — по крайней мере Удо бы так и сделал. А всё потому, что обычная на материке купальня, на Уччайхшравасе недоступна. Отсутствие пресной воды — основная беда. Но предприимчивые торгаши ухитрились организовалть полностью искусвенный онсен, стоимость посящения которго и возможность отмыться от соли, стоит как канзаши с жемчужинами из Лагуны. Абы кого не пускают. В сезон ябусаме — только участников. В другое время — тех, кто может себе позволить. Желающие всегда находятся. Владельцы гребут деньжата золотыми лопатами, да ещё и клиентов выбирают.       В онсене незнакомец нашёл управляющую, перекинулся парой слов и затерялся среди акаций. Удо не интересовала дальнейшее развратное времяпровождение седого юнца, ведь в водичке давно дожидалась раскрасневшаяся госпожа его тела и души.       Онсен большой, сделан в виде пятилистного цветка, чтобы не искать воду для каждой кабинки. В сердцевине расположены общие места отдыха — лавки, задушевные разговоры и выпивка. Лепестки же — отдельные уютные кабинки для приватного уединения. От общей купели их отделяет узкий проход и завеса смущения невольных зрителей. Правда, когда человек попадает в общую сердцевину, он уже доволен и расслаблен и мало его интересуют утехи других.       В дальнем от входа лепестке милуются сокотровская буйволица, вылетевшая со свистом из второго этапа и младший Шухедэ, прошедший в третий. Не сильно-то она и старалась пройти дальше. Любовничек, уступающий по росту и телосложению, обскакал именно её и прошёл в третий этап. Но когда буйволица загнула Шухедэ и начала, постанывая, пялить прямиком меж ягодиц, мир Удо рухнул нахер, и он поспешил забыться в жарких объятиях сиськастой красавицы.       Девичьи руки обласкали уставшее тело. С раннего утра до ныне его зад не покидал седла, а лук — натёр ладони через намотку. Третий этап соревнования не из лёгких. Который год участники, какими бы умелыми не слыли и как бы зверски не тренировались, выбить до конца мишени не могут. Последняя девятая — неподатливая сука. Даже байку сплели, что поселился в ней сиримэ* Якобы круги по центру точь-в-точь — глаз. Ёкай наблюдает за наездником, а когда приходит время выбить последнюю и стать победителем, отворачивает мишень-задницу. Стрела летит мимо, под грозные проклятья и угрозы расправой над издевательской мишенью.       Подкручено в ней что или к концу дорожки от напряжения рука вздрагивает никто не разбирался, но не ёкай же в ней сидит, честное слово. Удо склоняется к первому: сингето выиграть не позволят, иначе интерес к соревнованию пропадёт, а вместе с ним и доход всего Уччайхшраваса. Да и оружие-то так себе — разве что для самоутверждения и гордого — первыйнах! Соген-но-Ро даст фору пампезному луку Морё.       За, почти полсотни лет, что проводят ябусаме, всего двое выбили в третьем туре девять мишеней. Одна — наездница из Надешико. Красивая, точёная фигуркой, сиськи как дыньки, а лошадь под ней искристая, прыткая. Удо с превеликим удовольствием исполнил бы роль и её жеребца, покатался бы меж упругих ляжек.       Другой — Хагоромо Хкё. Удо гордится, и как приемник старается изо всех сил не посрамить отца.       Их имена навечно вписаны в историю ябусаме. Однако последний этап в борьбе за главный приз не выиграл никто.       Под ласками и сладким шёпотом настроение приподнялось в естественном месте. Удо размяк, разбросал локти по резному деревянному бортику, позволил округлому женскому заду заняться работой.       Прямо напротив в соседнем лепестке устроился Иэясу. Девушка рядом с ним занималась, так сказать, подводным ловом дорогой жемчужины. Очевидно, рожу его кирпичную видеть осточертело.       Молодой господин слишком благороден, чтобы выдать заинтересованность процессом. Сидит непроницаемый во всех чертах, расслабиться на минутку не в состоянии — настолько Хьюги выдрессировали наследничка. Ему сосут, а на харе — аристократический мрамор, не треснувший ни единой эмоцией, как бы красотка языком не изворачивала. И кончил он так же, только щёки покраснели, а в глазах жидкая радуга растеклась.       Меняется ли вода в онсене Удо вопросом не задавался. Срамных болезней никто не увозил, значит заботятся. Ведь если уважаемый господин вернется к жене с чесоткой в неприличном месте, онсен не пожалеют — прирежут владельцев.       Уже и дело к результату подходило, как седой незнакомец вновь вынырнул откуда ни возьмись. Удо проследил за ним сквозь ритмично покачивающиеся рыжие завитки над плечом проститутки. Незнакомца не заинтересовали плотские радости других участников. Прошёл мимо не повернув головы, и скрылся за ширмой самого недоступного уголка онсена — комнате под навесом. Ровно такой же онсен, с той же водой, но тщательно скрытый от посторонних. Через некоторое время, когда Удо лениво поддавался бессмысленным разговорам в общей купели, к незнакомцу прошмыгнули девицы, а ещё через полчаса — парни, той же профессии.       Удо надолго задумался, пустым взглядом блуждая по памяти. Мидзуэ невесомо проплыла к столику, бесшумно расставила посуду, сладости, чайник. Беспокойно глянула на брата. Похоже, для неё рассказ тоже откровение.       — Я никогда не видел, чтобы человек выбил все мишени, за все заезды. Последняя девятая — все были уверены — промахнётся — разлетелась в щепки. — Удо снова помолчал, тяжело собрав складки между бровей. — Если в третьем забеге выбить все девять, а это поверь, непросто, имеешь право претендовать на главный забег. Сразу, без подготовки. Там — тринадцать. Все до одной. Он выбил.       Снова повисло молчание. Удо отхлебнул чай, заботливо налитый сестрой, голову в плечи вжал, словно замёрз.       — Потом говорили, что он шиноби. Стали возмущаться, крик подняли, требовали пересмотра результата. Особенно те, кому гордость жмёт. За четыре десятка никто не смог выиграть лук, хотя претенденты были. А этот — молокосос, с первого раза. Мол чакрой пользуется, только знаешь — чакры я в нём не нашёл. Дайме всех успокоил, предложил юнцу тройное вознаграждение за лук — страна хоть и бандитская, а правила в ней есть. Мол народ недоволен, а мы, извиняй, люди подневольные. Забирай деньги и выметайся. Он сказал так: не моя вина, что твои завсегдатаи за столько лет не научились жопой в седле сидеть и лук правильно держать. Так зачем криворуким главный приз? Нахамил, согласен, — усмехнулся Удо, — но в нём молодость бурлит. Знаешь, как оно бывает. Деньги не нужны, а законный лук — отдайте. Ему отказали. И такое началось…       Удо втянул воздух носом и выдохнул через надутые щёки. Потёр брови, массируя лоб, добрался до глаз. Посидел немного, не убирая руки с переносицы. Таджима не торопит, выхватывает детали, опускает красочные описания. Удо удивительно в подробностях помнит произошедшее, чем не каждый шиноби, ввиду бурной кровавой жизни, может похвастаться.       — Первым упал даймё. Стрела пробила стальную кружку, и вместе с ней вышла из башки сзади. Мы за оружие, а этот — улыбнулся. Пасть у него, как у акулы из Мизуоки, и свистнул так, что уши до сих пор звенят. Не могу объяснить — как, но из-под земли полезли тени. Началась такая свистопляска: кровища, ор, бабы визжать взялись…       Стрела вонзилась по касательной — Удо вовремя отвёл поводья. Рёбра звучно хрустнули и сила удара выкинула его из седла. Он рухнул с придыхом под ряды скамеек, попытался отползти. Сверху навалилось мёртвое тело, тёплое, следом ещё одно. Его ногой придавила тень, будто играясь, вдавила раз, другой. Стрела провернулась в ране, прежде чем сломаться. Наконечник насильно разорвал мышцы и толчками вошёл глубже, в лёгкое. Знакомый вкус засочился по губам. Кашель вышел кровавой пылью. Краем глаза Удо заметил отблеск стали и замер. Но тень заметила не его, плавно вскрыла горло второго верхнего над ним тела. Спружинившись, отпрыгнула, использовав трупы, как опору. Остаток стрелы дёрнулся в лёгком. Удо сдержал кашель. Сознание поплыло. Сквозь уплывающий перед глазами мир, тени добивали выживших, а в красном небе под жуткую ухмылку ярого солнца, мерно покачиваясь, уходила из залитого кровью Ярмошника вытянутая фигура в чёрном одеянии. За плечом висел сингето, а седые волосы пылали в заходящих лучах, словно пламя расплаты за несправедливость. Под узда за ней шёл Ирёку. В алом — пылающий демон, не конь.       Сознание вернулось глубокой ночью под симфонию боли, одышки и пронзительной тишины. Рыжий жеребец тыкал в щеку влажным носом. Фыркал натужно, шлёпал губами по затылку.       Рядом сидел Иэясу. Неумело наматывал тряпку на рану вокруг стрелы. Идиот рыбоглазый. Бьякуганы на лбу, трясётся, словно первый раз попал в заварушку. Хьюге повезло. Буквально перед резней он вышел по нужде. Его свита пошла следом — господину сраку подтереть. Много времени не ушло ни у тех, ни у других, когда Хьюги вернулись — застали нелицеприятную картину и впали в шок.       Трупы растаскивали те, кто на ябусаме не пришел. Молчание вокруг оглушающее. Удо дожидаться не стал. Как сумел подняться, не без помощи Иэясу, забрался в седло и покинул Уччайхшравас затемно.       — Но, я его уважаю, — Удо вывернул губы вареником. Кружка стукнулась донцем о крышку столика. Плечи расслабленно опустились.       — Уважаешь?       — Послушай, он ведь мог начать с того, чем закончил, — усмехнулся Удо, — но предпочёл честный поединок. По-твоему, не достойно уважения? Сражался честно. Это с ним поступили, как со скотом. Считаю, правильно ответил, хотя немного опрометчиво, — рука инстинктивно потёрла раненный бок.       — Опрометчиво? Вырезать город — опрометчиво?       — Да, ладно. Не весь, — поморщился Удо, закидывая в рот сладости. — Только тех, кто присутствовал.       — Ты мог уже здесь не сидеть, — напомнил Таджима.       — Это да, но мы шиноби, — Удо облизал пальцы. — Не знаю среди нас бессмертных.       — Каримата?       — Каримата или говно какое, я не спрашивал. У меня стрела в бочине торчала.       Таджима замолчал, наблюдая, как Удо уплетает вагаси.       — Почему не завернул в селение? Сразу не рассказал?       — А я отчитываться не обязан, да что бы ты сделал. Вырезали остров отбросов — не велика потеря. Кланы лишились наездников, но среди них не было значимых. Никто мстить не попрётся. Да и кому? Свидетелей не осталось.       — Кроме тебя.       Удо поковырялся языком в зубах, не сводя пристального взгляда с Таджимы.       — Ага, — погодя ответил он. — Хьюга, я так понимаю, своих ввязывать не стал. Все живые и ладно. Да и он ни сном, ни духом. Я не возьмусь сказать, что это Каримата. Да, пацан тощий, башка седая, шустрый, как сука. Но имя я не расслышал, наверное, потому, что он, блять, не представился.       — Шлюх расспросили?       — А нет шлюх. Не нашли ни одной. И Ирёку моего увёл, как родного, а он, тварь, даже не противился.       Удо поднял с пола увесистый чехол. Аккуратно развязал узел и положил перед Таджимой найденную в Источниках стрелу.       — К делу. Каким луком ты владеешь, Учиха?       — Ханкю.       — Ханкю. Ясно, значит на пальцах, — он снова поковырялся в чехле, извлёк ещё одну стрелу, положил рядом с первой, и Таджима убедился в различии по длине. Удо вытянул чёрную вдоль руки стрелу от кончиков пальцев. Оперение дошло почти до подмышки.       — Эта стрела — от юми. Знаешь, почему такие длинные? Потому что, — Удо вытянул правую руку вперёд, а левую отвёл за голову, имитируя лук. — Тетиву натягивают за ухо, и — он щёлкнул пальцами — стреляют. Наши стрелы короче, потому что тетиву мы натягиваем до уха.       — Значит, стреляли из юми?       — Бесспорно. Выстрел, который ты мне описал, очень точный. Стрела пущена над верхушками бамбука, по плавной траектории, с высокой точки. Видишь, — палец прошёлся по длине древка. — Лак не оцарапан, есть отметины только со стороны наконечника, потому что эта часть прошла через дерево. Другая как новенькая.       — Над верхушками? — Таджима свёл брови. — Рядом с деревней Бамбука нет гор.       — Значит не рядом с деревней.       — Ближайшая гора в Морозе.       Удо поднял бровь, глянул на чёрную стрелу, и скосил на бок вытянутые трубочкой губы.       — Тогда хреново. Эта стрела — настоящий геморрой. Древко собрано из склеенных кусков кедра. Каждая в поперечнике — четверть круга. Их склеивают и для надёжности обматывают пальмовым лыком, сушат, прямят, проверяют на баланс. Крепят оперение — обычно два весла, для дальнобойных — достаточно трёх, но здесь, — Удо укнул пальцем в хвостовик, — четыре.       — Для чего?       — Для чего? — повторил вопрос Удо, не понимая, как можно не понимать элементарного, усмехнулся, и продолжил с большей серьёзностью. — Чтобы стабилизировать стрелу в полёте. А полёт, я так понимаю, не с соседнего забора. Для такого выстрела натяжение нужно больше двадцати семи кан*, а это, скажу я тебе — дохуищща. Разница между этими стрелами, — две стрелы сложились ровно наконечниками древко к древку. — В луках. Конкретно: юми, если я чего-то в жизни не перепутал, склеен в несколько слоёв из бамбука и сформован на колодке. У него есть свои примочки, но в основе — юми одинаковы. Он легче из-за отсутствия пластин, тетива идёт плавнее, в руку не так отбивает. Натяжение тетивы в пределах шести кан, максимум — десять. Но стрелять с юми нужно уметь. Правильный захват — залог успеха, иначе отхватишь плечом по мусалу. Юми делают так, что он выпрямляется и сгибается в обратную сторону, что по итогу даёт заряд силы для выстрела. Плюс плоский наконечник, который уменьшает сопротивление воздуха и повышает скорость. Четыре весла на оперении — стрела заказная, и стрелок знатно извернулся, чтобы с тобой поздороваться.       Пальцем Удо коснулся боковой поверхности лука, очертил по линии.       — Мой Соген, сделан иначе.       Ногтём, чистым — бессознательно отметил Таджима, поддел намотку. Под ней открылись ровные слои клея и полированные полосы дерева. Палец переместился во внутреннюю сторону, постучал по тёмной поверхности длинной в ладонь, расположенной под рукоятью.       — Он склеен из многих слоёв древесины. Здесь, и на концах роговые накладки, снаружи проклеен жилами, поэтому Соген такой упругий. Я выжимаю на нём двадцать кан.       — Значит стреляли из юми?       Удо размеренно покачал головой.       — Не всё так просто. Опытный лучник юми пробьёт тебе череп с расстояния в полтора тё* не напрягаясь. Соген увеличивает это расстояние до трёх, в степи до четырёх тё. На расстояние в полдня пути никакая стрела не долетит. А если долетит, то натяг должен быть больше двадцати кан. Бамбук — не выдержит. Чтобы прицельно выстрелить с пика в Морозе в грушу в Источниках, юми должен быть изготовлен по типу Согена, иметь размер в три моих роста и тянуть не меньше сотни кан. И стрела должна быть соответствующей. Эта же блядина, — он ткнул в чёрную стрелу, матово издевающуюся над шиноби. — Для юми. Чтоб ты был в курсе, юми подбирается по росту, а стрелы по длине руки, от середины горла до кончика пальцев, плюс ширина двух пальцев, и далее по два пальца на каждые три суна роста. Стрелок — мужик, — Удо тщетно попытался прикинуть рост, затем плюнул, и ткнул ребром ладони себе в грудь много ниже уровня подмышки, — вот такого роста. И имеет силищу биджуу.       — Девка?       — Ха-а! Смеёшься? Знаешь таких мордовороток? Исключено. Есть, конечно, кобылицы — ляжками брёвна ломают, но их предел мне хорошо известен.       — А если на чакре.       — Так ведь нет чакры. Но, — Удо развёл руки, — я могу лишь предполагать.       — Почему?       — Потому что таких луков не существует, а тех, кто тянет — не родилось. Есть тяжёлые дальнобои, но натянуть их в одно рыло нереально. Про точность вообще молчу. Там и стрела совершенно другая.       — Тогда не понимаю, — Таджима потёр лоб пальцами.       — Так и я не понимаю.       Таджима сложил на груди руки и откинул голову назад. Плечи заныли, напоминая о бессоннице и пополняющейся стопке мелкого гнуса задач.       — Ты сказал — возможно знаешь, что это за лук.       — Сказал, — согласился Удо. — Только не смейся. Сразу.       — Не стану.       Удо облизал край рта, закусил губу.       — Слышал о чёрном сингето, луке Демона?       — Краем уха.       — История там мутная. Две сотни лет назад на востоке бесчинствовал демон Морё.       Таджима поднял бровь. Удо, оправдываясь, развёл руками:       — Ну, свитки так гласят. Страдали от него все, в том числе великая пятёрка. Морё выходил на берег и прицельно стрелял по даймё. Очевидно по жирным жопам. Даймё надоело, видимо, стрелы вынимать, они собрали совет и обратились к шиноби. Фуинтонщики Узумаки успокоили бедолагу Морё путём отделения души от тела. Дух запечатали в гробнице в Демонах, а тело — в гробнице в Болотах. После Морё остался сингето. Узумаки передали его даймё, а те в свою очередь передрались, потому что лук обладает несказанной мощью, и каждый хотел держать у себя оружие способное диктовать.       — Ты думаешь украденный сингето — лук Морё?       — Именно. Как и почему он оказался на Уччайхшравасе свитки умалчивают, но претендентов, кроме как наездников ябусаме, не нашлось. Может потому, что врёт история, как сивый мерин, да только проверить некому.       —Зачем-то же его украли. С него можно выстрелить из Мороза?       Удо пожал плечами. Раздумывая, покачал головой.       — Как знать. Я сингето в руках не держал. Может, и правда, лук Морё — существует. А может, стреляли не из Мороза.       В детской зашуршало покрывало. Старший, словно проснувшийся сурок резко поднял голову. Осоловело полупал глазёнками в стену и перевёл взгляд в сторону гостя.       — Дядя!       Моментально проснулся младший. Толком не понимая происходящего, бросился в след за братом. Удо могучими лапами обхватил визжащих от восторга племянников.       Таджима спрятал улыбку за чёлкой.       У Хагоромо последнее десятилетие рождаются только девочки. Мальчики умирают младенцами. Старейшины говорят — проклятье, ирьёнины — время зачатия. Ведь каждые полгода люди Удо возвращаются в селение, а через положенное время — работёнки у повитух прибавляется. Кому верить не понятно.       В войне с Кагуя Хагоромо потеряли много мужчин. Им грозило планомерное вырождение. Кровный союз с Учиха дал небольшую, но надежду. Если не возродиться, то слиться, стать их конной частью, укрепить клан, а заодно поднять престиж коневодства. Щеголять учиховским моном на спине авторитетнее, нежели пугающий мон Хагоромо. Хкё не был в восторге, когда вместо родного Сугуру, Кано предложил в женихи Мидзуэ младшего Таджиму. Талантами отличающегося, но в то время не претендующего на место главы клана. Выбора Хагоромо всё равно не дали. Осталось довольствоваться менее перспективным. Но вскоре Таджиму нарекли Шитуризенчи, Мидзуэ покинула клан и вышла замуж, а когда родила двух сыновей подряд, Хкё неделю отплясывал на могиле покойного брата.       Наблюдая, как сыновья валяют дядьку по траве в саду, Таджима погрузился в тяжёлые мысли. Лакированная стрела перекатывается между пальцами. Насвистывает колыбельную. В том, что остров разорила группа асигару, сомнений нет. С каждым годом они наглее и опаснее, а всё, что известно из последних донесений — седоволосый пацан на чёрном скакуне. Ни в одну ловушку не попался. Мелькнёт на горизонте и исчезает, выжившие по ночам в штаны ссутся, а им далеко за сорок.       Таджима давно чуял — скоро и этот пацан, и этот скакун будут сниться ему в кошмарах. Сначала по очереди, затем вместе, а потом, возможно, в разных позах с его участием. Он считал, что скакун, да ещё и чёрный — плод богатой фантазии, а оказывается — союзники удружили.       Холод прошёлся по спине, будто бы его личный геморрой обзавелся сильным оружием.       Каримата — дух.       Каримата невидим, не оставляет следов и никогда не ошибается.