Фиалка

      Тряпки пропитались кровью.       Худая циновка, собачий холод и тонкий виток выдыхаемой жизни.       Медный таз давно покрылся густым налётом сукровицы. Гора тряпок с запёкшимися корками пополнилась очередной. Рана кровоточит. Рёбра с левой стороны оголились трещинами и сколами. Бок вскрыт, внутренности влажно переливаются в глубине, ещё немного и брюшина отвисла бы до самой почки. Сломанная ключица неестественно вывернула плечо, гематома расползается по шее до подбородка.       Лужи под коленями пропитались в ткань насквозь, в кожу, до связок, до самых костей, внутрь — в душу. Тяжёлый запах куёт дыхание тысячей замков. Ему не бывало так страшно. Он бросает быстрый взгляд на бледное лицо, и мысли пробегают один и тот же круг. Пальцы дрожат, игла выскальзывает, но он не оставляет попыток сшить края. Кожа затянется рубцом, будет зудеть и мешать, как напоминание о слишком яростных желаниях.       Кёга сгребает мокрыми пальцами хвост на затылке. На всклоченных волосах влага скатывается в кровавую крупу, растирается и застревает — вонь вскоре станет непереносимой. Надежда, данная много лет назад, приковала оставаться рядом. Чаще всего гибнут самые преданные люди. Кёга не расстроен, не удивлён, лишь ниже склоняет голову перед силой этого духа.       Кёга бредёт в тумане, и нежные объятия стужи бредут следом. Цурара ласкает слух колыбельной, сопротивляться которой не осталось сил. Тонкие тряпки тюремной робы жмутся к телу, словно пытаются согреться, и от этого холоднее вдвойне.       Дерьмовой идеей было отправиться на аукцион. Заранее бы знать, что королева Нгуэн обзавелась охраной в виде бандюков Нодаты. Пятнадцать человек с сомнительными способностями, но великим желанием жить безбедно — воры и убийцы, насильники и дезертиры. Ками благословили их, одарив встречей с блуждающим Духом. Едва минули полгода, а слава подпирает гордость набирающимся людском невежестве. Раньше группу Нодаты знали только в Корнях и окрестных странах. Однажды они вдруг перестали грабить и убивать, а вскоре местных облетела страшная весть — Нодата помер, и на том свете повстречал ёкая, заключил сделку: ему жизнь, духу — проход в мир людей. С тех пор страх поселился на дорогах, особенно после успешного нападения на обоз торговцев рисом в стране Когтя. Слава их растёт, растёт и трепет перед силой.       Кёга бредёт третий или четвёртый день. А может пятый, а может, пару недель.       Время исчезло. Темень. Лес густой, деревья ввысь щекотят небо, а солнечный луч не отвечает земле взаимностью. Снег по пояс, стоит оступиться с неприметной тропы меж стволами, как тут же бесследно проглотит.       Сил не осталось, желания выжить тоже. Надо было позволить дорожному ёкаю закрыть ему веки. Кёга сполз по стволу дерева, сжался у подножия и сколько смог руками обхватил себя. Стынь оскалилась предчувствием, заплясала бесшумно волоча по снегу саваном. Юки-онна — зовут в этих краях Цурару, наделяют небесной красотой и чёрным коварством. Тем же она хороша в краях Нэ-но-куни, но характером более прямолинейная. Да, именно так — прямолинейна — Кёга услышал это слово из заумной речи пьяного старика, разглагольствующего о приключениях группы асигару. На юге бандитов Нодаты называют асигару, и лишь благодаря седому пацану с протянутой рукой у дороги, а Кёга слишком труслив, чтобы рассказать правду. Мамка Рита — надзорщица над рабами часто говорила: из закрытого рта жизнь не убегает.       Рождённому окованным рабом всё грезится, всё жаждется свободы — слишком соблазнительным было предложение. Раз в год рабам позволяют отправиться на аукцион. Говорят — есть счастливчики. Примерно три из десяти остаются в живых, один уходит через главные ворота. Кёга никогда не знал, что такое — свобода. Он родился в ошейнике и кандалах, его вполне устраивала жизнь — другой он не знал и не заглядывался на тех, кто по другую сторону с плетьми, однако общее унылое — свободы! — захотелось и ему. Теперь-то он понимает — надежды изначально нет. Аукцион — шанс, но не для раба. И тех, кто вырвался — больше не видели.       Кёга проиграл.       Досада сжалась в груди, попросилась наружу жалостью к своей горькой участи.       В бега бросились трое. Двоих загрызли собаки, ему же посчастливилось забраться в лодочку и отчалить.       Повезло ли — размышления петляли вместе с ним по дорогам, урчали голодом в животе и радовались редким селениям и скудным ночлегам. Нужна ли такая свобода, когда в загоне кормили наваристым бульоном из червей и куском прессованной лепёшки из стеблей пайзы. В Лаванде Кёга распробовал бесподобных на вкус дождевых червей, их там оказалось бесконечно много. А потом случилось страшное — Кёга понял, что Нодата отправил по следу седого Духа. Удача ли, что не нашли сразу, он не знает. Может способность, которой успел научиться, помогла. Его родители были старыми и немощными, удивительно как у них вышло зачать и родить. Мать он не помнит, а отец каждый вечер втолковывал о вымершем клане, о том, что есть ещё выжившие, и возлагал надежды — однажды сын вернётся домой. Он научил немногому, простой технике, но этого оказалось достаточно, чтобы воровать еду, не привлекая внимание надзирателей. Отец умер, и Кёга решился на аукцион. На воле вызубренный трюк пригодился в небольшом озёрном городке, пока слухи о седом Духе Дорог не потекли по вечерним улицам идзакая.       И страх загнал его в лес.       Кёга сжал заледеневшие пальцы, но не почувствовал ткань. Верно отморожены, и тем лучше. Бежать некуда, нет сил. Вместе с ним уйдёт и имя, что три поколения в цепях нёс гордый клан.       За ним явились из тени — преследователь, полностью закрытый длинным чёрным плащом. Невысокий, худой, с седой головой. Он босой, легко идёт по поверхности, не проминая ступнями снега. Если бы духи имели возраст — этому не дали бы больше одиннадцати. Кёга затрясся от ужаса и понимания неизбежной участи.       Его привели на поводке. Верёвка впилась в горло, растёрла кожу в лохмотья. Нодата схватил за плечо и поволок за собой. Швырнул со всей силы в кучу трясущихся и уже обезумевших людей. Рядом железный чан с бордовыми пятнами и висящее над ним тело без головы. Капли падают вниз, шлёпая по влажной поверхности.       По загривку пополз липкий страх. Кёга воровито огляделся, стараясь не поднимать головы.       Большой зал, уходящий ввысь куполом потолка, стрельчатые арки стен, дымный камень с прожилками светлой слюды на полу. Посередине узкое ложе, залитое кровью, и вонь от изувеченных тел — непередаваемая словами смертельная маска на застывших лицах. По другую сторону собаки, остервенело скалящие пасти. Морды их в крови, грудь, лапы — куски тел и мясо ему не показались.       В нише глухой стены широкая лестница, ведущая к трону.       Королева Нгуэн некрасива. У неё одутловатое лицо, вызванное любовью к алкоголю и обжорству, близко посаженные глаза, отчего взгляд кажется косоватым. Крупный нос, широкая переносица и надменно выгнутые узкие губы. Высокая причёска с дорогими причудливыми украшениями при скромном ханбоке и нескромном разрезе на выпирающей груди — эпатажная королева страны Корней. Она молода, едва перешагнула совершеннолетие, правит жёсткой рукой и понятием — всё ради удовольствия, но только для тех, кто топчет кости рабов.       Она сказала:       — Следующий!       Стоящую рядом девушку подхватили под руки. Она завизжала, упираясь ногами и яростно отбиваясь. Удар по шее усмирил. Она очнулась, когда её привязали к ложу.       — Вы лжецы! Лжецы! Я выиграла свободу! Выиграла!       — Какая славная наивность, — облизала в ответ сладким голосом Нгуэн.       Она спустилась по лестнице, звонко постукивая туфлями по камню, и тягуче подошла к девушке. Огладила ухоженными руками грязное лицо.       — Ты настоящая красавица, могла бы стать моей фавориткой, разминать мне ноги и выносить горшок, но… — королева успокаивающе прошлась длинным ногтем по подбородку, губам, носу девушки и остановилась на линии роста волос на лбу. — Ты проиграла волосы и должна выплатить долг. А потом иди, куда захочешь.       Королева отпрянула от ложа, изящным взмахом руки приказала, и ей тут же подчинились.       Палач, не скрывающий лица, сжал волосы девушки в кулак, оттянул и одним уверенным движением срезал с головы кожу. Визг ударил в перепонки, отразился от потолка и вмял приговорённых в пол. Кёга захрустел зубами, захлебнулся дыханием, во все глаза глядя на текущую по камням кровь, заглянул в лицо неизбежности. Он почувствовал, как по ногам струится тепло. Штаны намокли. Окатило вонью мочи и дерьма, холодный пот прошиб тело. Собаки заблажили лаем, срываясь с поводков. Нодата поморщился, отвёл глаза и прикрыл нос. Седой пацан не шелохнулся, будто статуя, не мучимая волнением.       Пока девушка, скуля, сдирала о камень грязные пятки, королева Нгуэн, величаво покачивая объёмными бёдрами, поднялась к трону.       — А теперь ты свободна. Можешь идти.       Девушку отвязали, поставили на ноги. Кёга смотрел, не в силах отвести взгляда. Кожа на её лбу отвисла и сморщилась складками, улёгшимися над бровями. Слякотно отслоилась тонкая кожа на затылке, поехала вниз, тянущимися кровавыми нитями и оголяя желтоватую кость черепа. Потерянная от шока и боли, пошатываясь, девушка, прошла мимо, жуя откушенную до подбородка губу.       Воцарилась тишина, лишь скрежет когтей о камни, нетерпеливый скулёж и тихое причитание обречённых выстилали её путь к свободе. Королева, предвкушая, словно хищница, улыбнулась во всю ширину зубов и резко качнула головой.       Девушка не вскрикнула, когда в гордо вцепились зубы — рухнула, поваленная собаками. Они рвали её на части, грызли кости, нападали друг на друга и делили между собой органы. Кёга, перекошенный от ужаса, не слышал ничего, кроме чавканья и хлюпанья в пастях сочного мяса.       Потом по ушам резануло:       — Принеси мне его сердце, Нодата.       Кёга вздрогнул, потому что именно сердце он поставил на кон. Ни палец, ни глаз, а сразу — сердце. Он не знает наверняка — рабов не обучают грамоте, но почему-то уверен — без сердца люди не живут. Взмах женской кисти — тонкими пальцами при пухлой ладони, поставил точку в отмеренной ему годами жизни.       Кёга не молил и не просил пощады. Он хотел быстрого конца без мук и боли, надеялся хотя бы потерять сознание, но когда Нодата вытащил нож, стон затерялся тянущим отчаяньем в горле. Кёга лишь испуганно вскрикнул, когда нож звучно шаркнул по грудной кости и отскочил. Сознание поплыло. Вокруг тишина, лишь сопение Нодаты и нервное фырчание под нос. Тело затряслось, а рассудок истошно завизжал в голове, оставаясь на губах лишь резкими, истеричными выдохами. Глаза вспухли слезами, размазали скудные тринадцать лет жизни по серой мути потолка, выстроенного так, чтобы крики умирающих обливались эхом в высоте. Мольбы и отчаянье поят душу злой королевы и она, с жадным удовольствием и жестоким свечением в глазах, предвкушала, когда Кёга начнёт вопить. Но Кёга не вопил. Безнадёга — ледяная Цурара растянулась на нём, словно любовная дева, сложила руки под подбородком и смотрит прямиком в глаза. У Кёги остыли лёгкие, чтобы кричать, быть может, когда боль станет невыносимой и перед смертью он сойдёт с ума, тогда потолок впитает в себя его крик.       Он не видел настоящей жизни. Украл кусочек, как воровал еду у надзирателя. Побег открыл огромный мир: объедки у идзакая, море, лаванда и сочные яблоки, поля, дороги без цели, просто за горизонт — свобода без оков — жаль, что так недолго.       — Это так?       Голос духа прозвучал тихо и низко, будто не голос мальчика, а взрослого мужчины. Собаки настороженно вытянули уши в его сторону.       — О чём ты? — поморщился Нодата.       — Аукцион. Это правда? Шанса выиграть и получить свободу — нет?       — Хах, — с придыхом усмехнулся Нодата. — Не знаю как у вас на той стороне, а у нас, в мире людей всякому сброду шансы не дают. Это расходный матерьял.       Королева с нетерпением вздохнула, и нервно дёрнула рукой:       — Дай мне его сердце!       — Не позволю, — остановил тихий, сильный голос.       Кёга ушам не поверил, что есть возможности поднял голову. В поле зрения, в расплывшихся от потрясения и слёз глазах он увидел королеву, стоящую на ступенях трона и спокойное изваяние тонкого силуэта в чёрном плаще у стены. Над ним с тяжёлым дыханием замер Нодата. Остриё ножа опустилось на доски.       — Че-его-о-о?       — Да как ты смеешь, собака, — зашипела королева.       Нодата боязливо отпрянул от неё, с опаской бросил взгляд в сторону седого духа. Ни мышца не дрогнула на его лице, лишь ледяной голос просел ещё большим холодом:       — Королева, знаешь ли ты человека по имени Тхэнджо?       Нгуэн вскрикнула и побледнела. Закусила дрожащую губу и долго изучала непроницаемое лицо духа.       — Он прислал меня за твоей головой.       — Не боишься, — Нгуэн спустилась на ступеньку вниз. — Ты, жалкий вор, а я королева! Я прикажу, и тебя схватят, казнят! И уже твоя голова будет платой за наглый язык.       — Ты не можешь, — зашипел Нодата, несколькими быстрыми шагами пересёк зал и навис над духом.       — Я — Каримата, — спокойно ответил дух. — Я — могу.       Собаки зарычали, стража вцепилась в оружие. Вокруг сомкнулось кольцо, но дух склонил голову на бок, взял Нодату за плечо и растворился в тени.       Стража попятилась. Королева удивлённо ахнула, подалась вперёд, не веря глазам, но за ворот грубо схватила рука. Лезвие вскрыло кожу и остановилось на оголившейся жилке.       — Только за головой, без плечей и наряда, — прошипели из тени бледные губы. Улыбка разверзлась десятками острых зубов. — Не стоит ли тебе обменять твою голову на голову раба. Достойная плата.       — Мне нужно его сердце.       — Понима-аю, — тонкие пальцы поочерёдно прошлись по густо накрашенным губам, размазали краску по щеке. — Молодое сильное сердце взамен старому. Я не осуждаю, методы выжить оправданы, но это сердце не твоё. Найди другое.       Королева с досадой сжала кулаки.       — Жалеешь раба?       — Это не жалость. Ты солгала, отняла невинную жизнь, — острый подбородок качнулся на разорванное тело девушки. — Её выигрыш — обещанная свобода. Умереть должен был он, но ты не сдержала слово. Обменяла жизнь на не уготованную смерть. Место её жизни займёт этот раб, в уплату долга перед шинигами. Это справедливо.       — Ты болтлив, Дух.       — Многословие не самый сильный из пороков.       Кёга очнулся на берегу озера в высокой траве. Рядом лежали два небольших узла и чистая одежда. Вдалеке послышался лай собак, потянуло дымом и едой. Он приподнялся, сел. Противоположный берег озера усыпан крышами рыбацких домов, лодки на берегу, а из зарослей камыша вытягиваются несколько любопытных детских голов — поглядеть на незнакомца — деревня. Тепло, солнечно — лето, цветастое, так не похожее на промозглое лето в Корнях.       Он не вспомнит, что случилось. Темнота разверзлась зубастым оскалом прямо над головой, а на тело навалилась свинцовая тяжесть.       Кёга сглотнул. В горле так пересохло, что язык, кажется, готов рассыпаться. Он подполз к воде и долго пил, не насыщаясь. Голова его занялась мыслью о том, что остаться в деревне, наверняка, лучший вариант для раба, но с другой стороны — это не та жизнь, которой он мог бы довольствоваться.       Он до сумерек оставался на берегу, пялясь на быт простых людей, а с осознанием теплоты и уюта, в душе трусовато сжалась тревога. Стало невыносимо страшно, и, наверное — больно, под дугами рёбер, внутри — сердцу, что проиграно — от того счастья, которое видит. От красивых женщин в полосатых нарядах, от вопросительных взглядов в его сторону и приглашениями прийти в деревню, от того, что нескольких ребятишек старшие отправили к незнакомцу с ковшом и румяным хлебом. Хлебом точно — Кёга узнал и это слово там же, где о Юке-онне.       И он удрал.       В ближайший лес. Как только к нему приблизились. Бежал и бежал, глотая на ходу горькие слезы, давясь соплями и слюной. Просто бежал как можно дальше от невыносимо счастливых людей, ведомый глубинным, холодным чутьем, указывающим путь. Тени хватали за ноги, ветки хлестали по спине, дорога подкидывала камни, но он бежал, отчего-то зная правильный путь.       Когда луна заняла середину неба, Кёга рухнул от усталости. Сотрясаясь рыданиями, он в голос клял судьбу и своё малодушие. Шум глушил мысли, ветер выл в верхушках темноты, трава сонно тёрлась боками и всё никак не получалось избавиться от заполняющих голову барабанов, и проглотить распирающее горло сердце.       Прошло много времени, может он уснул, но когда сознание вернулось — шум исчез, а ночь набралась силой, самой могучей и густой, какой становится за миг до рассвета. Шея ужасно затекла, щёки распухли, соль покалывает кожу. Часть лица онемела — кажется, муравьи решили, что его голова в муравейнике — лишняя.       — Как ты нашёл меня?       Кёга вздрогнул, резко поднял голову. Напротив, в нескольких шагах он различил сидящую на бревне фигуру. Наверное, единожды увидев, ни с чем не спутать этот силуэт. Лохматая голова — сизая в темноте, тонкие плечи, не читаемое выражение на лице. В многоголосье мелькнула настороженность, потянуло опасностью.       Первое, о чём Кёга подумал — выпалить простое: спасибо, но едва раскрыл рот, тут же сник. Что Духу его благодарность.       — Я — Кёга из…       — Я знаю кто ты.       — Откуда? — неподдельно удивился Кёга.       — Твой отец считал тебя беспутным и оказался прав. Он просил за тебя.       Кёга снова раскрыл рот, но дальнейшие расспросы грубо оборвали:       — Как ты нашёл меня?       Кёга вздохнул, подтянул онемевшее тело, кряхтя, уселся перед Духом в позу лотоса. Грязной рукой растёр по щеке и шее ещё больше грязи. Как объяснить ёкаю, духу или кто он там, по какому наитию шёл, почему не сбился со следа. Собственно — и сам не понимает. Простым: сказать спасибо захотелось — не отмажешься.       — Ты теневик, да?       Дух сжал бледные губы в плоскую линию.       — Это называется у людей интоном, — быстро заговорил Кёга, стараясь не смотреть в лицо напротив, — но ты что-то выше, да? Онмьётон?       — Как. Ты нашёл меня?       Кёга хапнул воздуха и поднял глаза. Страх зашевелил загривок, но отвести взгляда ему не хватило смелости:       — Я шёл за тенью.       — О-о-о, — Дух откинулся назад, принял расслабленную позу, и только после Кёга заметил позади дерево. — Откуда раб знает о чакре?       Кёга лизнул губы. Сосредоточился, раскрутил каплю чакры в кейракуккей. В печальном свете прощающейся луны отыскал собственную тень, и не скрываясь, отвёл в сторону. Тень дымно распалась, клубком поднялась вверх и сгустилась на плече чёрным вороном. Техника отняла силы, Кёга пошатнулся, но постарался не грохнуться, а Дух лишь усмехнулся. Находиться рядом с ним, всё равно что дышать водой. Дух пронизывает, читает, слышит и чувствует. И знает каждую мысль. В словах нет нужды — отец научил — и так понятно. Гордый клан — смешно. Раб — твоё лицо.       — Иди, если сможешь.       Фигура растворилась и проявилась на тропе в нескольких шагах.       Стоило ли тогда бежать за ним? Сейчас, он скажет — да.       Дух не стал ждать, потёк вперёд, плутая в тенях, сгущаясь и растворяясь. Кёга бросился следом, но вдруг понял, что не может догнать. Сереющее солнце вяло зацепилось лучами за горизонт. Тени потеряли сочность и отступили. В глазах потемнело, мир растянулся серой лентой, выцвел — стал полумраком сыпящегося в небо пепла. Воздух отяжелел. Дорога под ногами превратилась в зияющий провал. Дымный силуэт окутал тонкое тело, рваными лохмотьями расстелился у земли. Седые волосы, словно плывущие по воде, окутали голову.       На Кёгу нахлынуло — прилив сил, могущества и распирающее чувство в горле, что подкидывает мёртвых на ноги. Тень слетела с плеча, стрелой рванула вперёд, но смогла лишь ухватить духа за прядь волос прежде, чем разбиться о превосходящую силу.       Дух озадаченно обернулся:       — Ты можешь видеть здесь?       Ступивший в тень бродяга, выдохнул.       — Да, я могу видеть здесь.       Краски проявились вместе с усталостью и холодными градинами пота вдоль хребта. Кёга рухнул на задницу. Видение вытянуло силы и досуха опустошило кейракуккей. Дух подошёл близко, навис над плывущим сознанием.       — Удивляюсь тебе.       — Я последний? — прошептал Кёга.       — Станешь, если не замолчишь.       Кёга отдышался, проворачивая в голове события последних суток. Так много, что не охватить сознанием. Плен, смерть, ужас и…       — Есть ли надежда? — выкрикнул Кёга из последних сил.       — Есть, — невозмутимо ответил Дух, не сбивая шага. — Но у неё уродливая рожа.       Кёга хрипло с облегчением рассмеялся:       — Значит, я пойду за тобой.       Много лет прошло. В сгущающейся тьме под волчий вой врагов не сбиться бы с пути. Нет равновесия без перемен, нет ничего прекраснее, чем созданная светом тьма.       Ди-инь-ди-инь. Динь-дон. До-он.       Кёга слышал каждое слово. Видел под хенге врага. Он знает его в лицо, знает, чего он хочет. Пришедший в Куросаки за ответами, получил много информации, но не подошёл ни на шаг.       Ди-инь-ди-инь. Динь-дон. До-он.       Песнь смерти по зверью.       В руках его струнный инструмент из храма Аматерасу — веками хранимого его кланом усыпальница Инарэ. Когда-то ему казалось, что рассказы отца — легенда о величии, сказка, чтобы оправдать бессилие и вселить надежду в рожденного рабом. Кёга не верил, пока не встретил тьму.       Россказни о Каябуки с людоедами или прогнившем моралью монастыре из Камня — крупицы в пустыне истины. Границы его мира расширены. За пределы понимания, за пределы возможностей. За пределы теней.       Кто оно такое? Что оно такое?       Каримата.       Прежде, чем стать им самим.       Кёга вышел в темноту и несколько раз глубоко затянулся звенящим горным воздухом. Грудь заломило от холода, словно между лёгкими переворачиваются кубики льда. От удовольствия глаза прикрылись. Шершаво шаркнуло огниво, терпкий дым окутал горло, колко провалился в уставший разум. Тиски бессонницы и тревоги скрутились пружиной на затылке под густым встрёпанным хвостом. Если хоть единая душа считает, что всё закончилось, он опрокинет этот мир с ног на голову и покажет как бывает суров к тем, кто ищет.       Кёга докурил, таращась на режущие глаза лучи восходящего солнца. Окурок растёрся о камни, и полы кожаного плаща мерно дрогнули у стоп. Хвост осыпался на плечи, медленно разошёлся из смольно-чёрного в седой-белый.       Мягким шагом Кёга спустился по отсутствующей тропе к пещерам, и тени поглотили его.