the god that failed

Грохотание выстрелов стоит в ушах рассыпавшимися горстями мощных хлопков, Чонгук слышит, как по бетонному полу с тонким звоном скачут гильзы, и ему вроде как нравится, пробуждается мальчишеский задор и азарт, но холодеют пальцы, когда увесистая Беретта 92 оттягивает руки к земле, а указательный испуганно соскальзывает со спускового крючка. На стрельбище безлюдно: лишь ровный ряд бумажных человечков и терпеливый, хладнокровный Сокджин, беспристрастно дырявящий мишени. Сначала мужчина провел получасовую лекцию о видах и применении оружия, не став затягивать, сразу перешел к холодящей жилы практике, не обращая внимания на трясущиеся чонгуковы коленки и горящий взгляд, в котором ужас и благоговение одновременно. Сокджин всего-навсего выполнял намджунов приказ, не смея ослушаться, так как у Намджуна все нити и козыри, захоти он, и Сокджин будет валяться в канаве уже завтра, позорно пристреленный и клейменный предателем. Не церемонясь на излишнюю поддержку и напутствия, он вручил заледеневшему Чонгуку пистолет, молча поправив позу, придержал за предплечья дрожащие руки. До этого он подробно рассказывал и демонстрировал, как нужно правильно стрелять, куда лучше целиться и в каких случаях. Эффективней всего в живот или легкие, так и обезвредишь, и не убьешь, если повезет, а ноги и плечи лучше не трогать – противника это только разозлит, да и толку никакого. - Если уж тебе и придется стрелять, то наповал, а не ради ранения. В противном случае – беги, прячься, отбивайся сподручными средствами, но пистолет не трогай, - зарядив оружие, Сокджин резко задвинул затвор. – Выстрелив один раз, будешь мучиться всю жизнь. Чонгук неуверенно кивнул, принимая серебрящуюся в сумраке облезлого стрельбища Беретту. - Целься в солнечное сплетение. Сокджин нажал на кнопку, меняя дырявую мишень на цельную. Нетронутый бумажный человечек с тихим жужжанием выровнялся напротив Чонгука и замер. Понятно, что грози ему реальная опасность, противник бы не стал застывать перед дулом пистолета, в ожидании уставившись на зияющую чернотой дыру перед ним, поэтому сейчас нужно целиться как можно точнее. Чонгук нервно выдохнул, проверяя устойчивость позиции: ноги на ширине плеч, разведенные локти, крепко сжатые на рукоятке ладони, указательный правой зажимает спусковой крючок, мушкой он ведет чуть вверх, выравнивая посередине мишени. С глухим хлопком снялся предохранитель. Подготовка окончена. Осталось только выстрелить. Однако выжать крючок до предела неимоверно сложно, и пусть перед Чонгуком бумага, кажется, что человек, из которого в любой момент выбьют жизнь, оставив висеть невидимой оболочкой над безжизненным телом. Но потом Чонгук вспоминает: не мешкай. Иначе окажешься лежащим первым. Мертвым. Судорога сокращает мышцы, палец дергается, слышится тихий щелчок, а затем заторможенное сознание оглушает взрывом. Воздух рассекается острым свистом за мгновение, пуля разрывает бумагу неровным кругляшком. Чонгук жмурится, морщась от мощной отдачи, не спешит опускать ствол, все еще нервно сжимая рукоять до побелевших костяшек. Он только что впервые в жизни выстрелил из пистолета, и не из какой-то детской игрушки на батарейках, а из величественной Беретты 92, которая на деле мягкая и покладистая, но убойная и беспощадная, подчиняющаяся только ее хозяину. Чонгук удивленно приоткрывает глаза только когда слышит удовлетворенные сокджиновы аплодисменты. Он опасливо оглядывает еще дымящийся ствол; тонкая белесая струйка поднимается вверх и испаряется в воздухе, оповещая о только что совершенном преступлении. - В сердце, - гулким эхом раздается триумфальный голос Сокджина. – Он мертв. Чонгук улавливает горелый запах пороха, выедающий слизистую носа. Наверное, так пахнет смерть. Он закашливается, не в силах продолжать занятие.

***

В следующий раз, когда Чонгук покидает пределы просторной студии под крышей и вновь забредает в бетонно-зловонное царство подвала, у него больше не трясутся руки от волнения, нет мальчишеской неуверенности в глазах и не искусаны влажные губы. Трепыхающееся желторотой канарейкой сердце издало последний птичий писк еще там, на стрельбище, и замерло, если не навсегда, то надолго. Пташка умерла прямым выстрелом в сердце, солнечные перья забрызгало алой кровью. Скончалось детство, расправила плечи юность, дав начало пробивающейся наружу мужественности. Люди меняются быстро, по щелчку, а не постепенно; длительный процесс – лишь последствия слишком резкой перемены, отдается пульсирующими ранами в теле, тянется скрытыми язвами с каждым новым днем. Чонгук жмет на звонок, слышит суматошно-сбивчивое копошение за дверью, а во взгляде у него – беспристрастная решимость, которая нарушается лишь толикой нежности, когда взмыленный Чимин распахивает перед ним двери. Он удивляется внезапной перемене, ощущая, как на него смотрят сверху вниз, ассоциируя, скорее, с милым домашним питомцем, нежели со старшим хеном. Нет уже вошедшего в привычку депрессивного утомления и ауры отчаяния, тянущейся шлейфом дыхания, слова не мямлятся, не пропадает каряя радужка за пушистыми рядами ресниц. - Чонгук? – будто не уверен, правильно ли узнал стоящего на пороге человека. - Как продвигается работа? – и вроде как все обыденно, стабильно по писанному сценарию, но меняются даже нотки голоса. Пропитанный усталостью тембр пробивает хрипотцой и вызывает мурашки, Чимин робко оглядывается на мигающий змейками кодов компьютер. - Как обычно. Понимающе кивнув, Чонгук не церемонится на излишние «ясно», не пытается с облегчением выдохнуть и мазнуть краской безысходности по щекам, он проходит внутрь, чуть сдвигая Чимина в сторону, находит свое место на диванной спинке. - Меня сегодня Сокджин учил стрелять, - непринужденно начинает он, потягиваясь, разминая измотанные мышцы. - И… как? – Чимин неловко присаживается на краешек рядом, складывает руки на коленях. - Сначала страшно, а потом привыкаешь, руки сами чешутся дырявить картонки. Результаты у меня пока, конечно, средние, но меткость хорошая. Сокджин сказал, что обезврежу точно, а вот для точного убийства придется еще потренироваться. - У-убийства? – слово выкатывается наружу натужной икотой. - Ага, - Чонгук переводит взгляд с потолка на Чимина, вглядывается в разрывающий радужку страх. – Но тренироваться мы не будем, потому что убивать я никого не собираюсь, а у Сокджина нет времени со мной нянчиться. Знаешь, он хороший наставник, но вот друг по душам из него никакой, даже видя, как мне плохо, как я сопротивляюсь и отказываюсь брать в руки оружие, он снова и снова хладнокровно заставлял меня палить по мишеням. Хоть вразнобой, колошматя стены, лишь бы стрелял. - Это жестоко, - Чимин смущенно опускает глаза. - Зато полезно. Он показал мне, что в реальной жизни заботиться обо мне никто не будет: сам за себя и со своими страхами. - Не будь пешкой, управляй королем. Тихий шепот вызывает у Чонгука улыбку. Именно. Недавно он уяснил один важный урок: либо бьют тебя, либо бьешь ты. И Чонгуку надоело невинным мальчиком принимать насилие, как свою вторую шкуру, закрывать рот и глотать все то дерьмо, которое учтиво преподносят на тарелочке с голубой каемочкой. - В таком случае, будешь моей королевой? – рассеяв напряжение, он игриво усмехается, показывая зубы, но на деле лишь распыляет в воздухе больше нервоза. Чимин кусает губу, с досадой вспоминая недавнюю измену, а затем еще и еще, сопровождая нескончаемыми предлогами «по работе». Ему казалось, что все уже потеряно, поэтому можно не оправдываться, но Тэхен подвел – сколько не божился, Чонгуку так и не рассказал, лишь кидался упреками и искрил ругательствами. - Твоей? – тупо переспрашивает Чимин, еще сильнее сжимаясь в комок. - Ну да, - а Чонгук будто бы и не замечает перемены, придвигается ближе, опираясь на мягкую обивку руками, с губ соскальзывает задорный смешок, когда их носы почти сталкиваются. – Почему бы нам не начать сначала, хен? Прости, что вел себя так по-идиотски в последнее время, но я разобрался в себе и знаю, что у нас получится. Мы ведь справимся, не так ли? Одно слово для Чимина – огненная пуля, последующие фразы – пулеметное решето. У него рикошетит от сердца и застревает в душе, кажется, словно тело покидает двадцать один лишний грамм эфемерной оболочки. В совесть втыкаются иглы, черная кровь вытекает пульсирующими сгустками. Чимин не умеет ответить на вопрос. Он мог бы признаться и покончить с бессмысленной драмой, разбив Чонгуку и без того отвердевшее сердце на горстку ледяных осколков, которые после, возможно, склеит кто-то другой, верный и бережный, но Чимин так не может. У него эгоистичная жажда воспользоваться тем, что дают, собственнические желания и опасные игры на два фронта, когда Намджуна пару дней назад уверил, что с Чонгуком покончено. Гадко, но противостоять слишком трудно. Чимин слаб. - Ты в нас не веришь? – вновь задается вопросом Чонгук, осторожно уводя со лба разметавшиеся пряди, неотрывно разглядывает бушующую грозу в чиминовых глазах. – Что-то не так? - Верю, - выходит хрипло, неестественно. – Все так. Чонгук облегченно поджимает губы, притягивая к себе в объятия, горячо выдыхает в затылок и удовлетворенно прикрывает глаза, довольствуясь наконец-то наладившимися отношениями. А Чимин позорно жмурится, прижимая дрожащие руки к широкой спине, еле сдерживает судорожные всхлипы. После отмахивается – от счастья, когда на деле – скручивает внутренности злобой на самого себя. …У них с Тэхеном не раз, когда Чонгука не было в пределах досягаемости, случались стычки. Младший начинал беспричинно беситься только от одного чиминова вида, брызгать слюной и щетиниться, вздыбившись кошкой. Ему инстинктивно, или после разговора с Юнги, хотелось защищать Чонгука, оберегать от бед и расколотых сердец, но не получалось априори. Язык не выворачивался под нужным углом, чтобы произнести, наконец, роковые слова. Зато приносило какое-то извращенное удовольствие нападать на некогда лучшего друга и напарника, уперто даже не пытаться войти в его ситуацию и игнорировать все намеки в сторону своей безобразной личной жизни. Тэхен хотя бы не изменял, у него все известно и обоюдно. Чимин на подобное фыркал, отплевываясь. - Я хотя бы с Намджуном не сплю, а целоваться он сам полез, - до смешного нелепые оправдания сыпались горстями. – Подобное вообще можно свести к сексуальному домогательству и подать на него в суд! - Так подай, что тебя останавливает, раз ты тут ни при чем, божий одуванчик?! – принесенные по делу бумаги разлетаются, сопровождаемые плоским ударом, уже нет от шока, гневливо заворачиваются в воздухе. - Я не настолько психованный, чтобы раздувать из мухи слона, как это любишь делать ты, - в попытке спасти свою шкуру аргументы теряют последовательность и разумность. А Тэхен смеется, зная себе цену, он в открытую насмехается над жалкими потугами. - Сказать больше нечего? Что ты там пытался мне втереть? Хотя бы не спишь с Намджуном? – медленно приближаясь, зажимая грозным взглядом у стенки. – Так вот, дорогой мой, послушай, что я тебе скажу: лучше бы ты с ним перепихнулся одну ночь, чем сосался уже на протяжении недели! - Почему? Да будто бы ты сам бы не ответил на поцелуй! – яро пытаясь выскользнуть из ловушки расставленных по бокам рук. - На поцелуй – нет. На секс – да. Шлюх не целуют, знаешь ли, - выплевывая последнюю фразу с болезненным шипением. – Именно поэтому ты еще сквернее, Чимин. Поцелуй – зачатие отношений, доверие, надежда на продолжение. Он куда интимней похотливого перепиха, как ты не можешь понять?! Но из всего важного Чимин вылавливает лишь одно, зацепившее слух. Сыпет столовую ложку соли с горсткой на открытую рану. - А ты что же, считаешь себя шлюхой? Раз на поцелуй не ответил бы. Последняя капля трансформируется в далеко не шутливое удушье; на следующий день закрываются слишком жаркой водолазкой темные рваные отпечатки на горле. Их многолетняя дружба расходится по швам, разламывается лункой проруби в надтреснутом льду. И всему виной – Чон Чонгук, даже не подозревающий о происходящем. Хотя нет. Вру. Это все людская алчность.

***

Они просыпаются, переплетенные теснотой и горячей ото сна одеждой друг друга, когда с неба свисают пухлые розовые облака-подушки, те вяло плывут по лазурной глади, предвещая ставшую редкостью этим летом хорошую погоду. Тэхен зарывается в чужую футболку, цепляясь за края, сонно моргая от слепящего рассвета, пытается понять, с кем очутился в постели в этот раз. Прошедшая ночь вспоминается резкими урывками, но четко, мгновенно, с широко распахнутыми, подставляя под солнечные ожоги, глазами. Было больно и немного страшно, а еще как в лихорадке, бросаясь от жара в озноб, и только ближе к рыже-грязному утру наступил долгожданный сон. Тэхен глубоко вздыхает, чувствуя еще не успокоившуюся пульсацию в висках; рядом надсадно сопит Чонгук – он свернулся в позу эмбриона, зажав в кулаке ворот рубашки, на щеке остались вмятины от скомканной наволочки, ресницы слиплись скопившейся солью. В дневное время Чонгук справлялся на ура, держа под контролем самообладание и подростковые эмоции, а к вечеру становилось худо, открывались гноящиеся язвы от беспорядочных выстрелов. В одиннадцать ночи Тэхен нашел его, сжавшегося на полу в гостиной, прячущегося в наваленном старом картоне коробок. Чонгук смотрел безумно, сумбурно возя глазами по комнатным граням, губы хаотично двигались, нашептывая известную только ему одному мантру. А потом он кричал, рвал волосы и пытался расцарапать ногтями вены, расковырять половицы. Нервный срыв напугал Тэхена не на шутку, ввел в исступление и панику, было страшно отойти даже на шаг, отвернуться на секунду, он скорбно выкручивал запястья и заламывал руки, чтобы больно до осознания реальности, связь с которой Чонгук потерял. Все закончилось влажными от пота и кошмаров простынями, посиневшими от усталости глазами и четырьмя утра под задорные крики чаек. Чонгук уснул, а Тэхен забылся, прижав к себе потрепанным комочком, сцепив руки так крепко, чтобы замок невозможно было взломать, нельзя было совершить побег из-под опеки под названием Ким Тэхен. За эти дни они сильно сблизились, прониклись и чуть-чуть приоткрылись, совершив негласный пакт о перемирии вечно вздорящих кошки и собаки. Тэхен видел разительные перемены в младшем, радовался проклевывающей мужественности и любовался душистым цветением юности, но, как бы то ни было, Чонгук все еще оставался для него тем зашуганным мальчишкой в полицейском участке, решившимся на отпор бывалому детективу. Тэхен разглядел в Чонгуке нотки своих давно забытых воспоминаний, загляделся и, пусть на время сбился с пути, забредя в колючие кустарники, сумел выбраться на аккуратную тропинку, обнять со спины, блаженно наблюдая за тем, как Чонгук варит припозднившимися утрами кофе. В какой-то момент Чонгук оттаял тоже, прижился на крыше и перестал частить в подземелье. Ему стало комфортно и уютно в компании Тэхена, отлегло от груди гадливое чувство забытой марионетки, на время создалась иллюзия разорванных шарниров. Вновь захотелось угождать и удивлять, оставив прошлые ссоры и обиды, Чонгук выловил суть и нашел себе занятие: засидевшись дома, начал выпрашивать короткие пробежки к магазину через дорогу и обратно, в то же время, тренируясь в мастерстве мелочного воровства. Начинал он по-детски – с шоколадок и батончиков, а закончил умелым карманником, вытягивающим из искушающе раскрытых карманов измятые стопки купюр и иногда плохо лежащие пачки сигарет, преподнося после Тэхену как дань уважения. Чонгук вырос, выжив выброшенным на произвол судьбы кукушонком, а Тэхен все диву давался переменам и неописуемо обижался, когда мелкий убегал с горстями наворованных сладостей к Чимину. Ведь он все еще не знал, что кормит с руки предателя. Тэхен злился. Безумно и до рези в глазах. Скрывался в домашнем баре, когда Чонгук выходил, пусть и со страхом смерти отпускал его на улицу, не мог совладать со стойким желанием нахуяриться и забыться от переслащенной жизни. Зубы сводило с каждым новым глотком, горло предостерегающе дергалось в рвотном позыве, но Тэхен не переставал пить, думая, что, чем больше и быстрее – тем лучше. Осушив полбутылки почти залпом, он впечатался в мягкую обивку дивана, ожидая эффекта как второго возрождения. Перед глазами плыли огни. Чонгук вернулся в квартиру налегке, предвкушающе бренча монетами в карманах джинсов, но пораженно остановился посреди дороги, когда почуял резкий запах спиртного и густой табака. Тэхен раскуривал сигарету, закутавшись в чонгуков плед, его взгляд терялся в пространстве, рука механически подносилась ко рту, губы складывались в небольшую «о», выдыхая дым, по привычке. - Ты чего? – аккуратно присев рядом, Чонгук попытался найти в глазах старшего хоть каплю эмоций, но обнаружил лишь зияющую дыру. – Решил бухнуть и без меня? Должная развеселить шутка оказалась безуспешной, утонула в бездонном нефтяном омуте. - Тэхен… Истлевший окурок неудачно затушился об обивку, размазались по пальцам пепельные полосы, Тэхен зашипел от боли, смахивая искры с ладоней. Чонгук не выдержал, отобрал притягивающую пачку и перехватил руки, пригладил по обожженной коже, мягко переходя с тактильной нежности на укромные объятия. Он не в курсе ситуации, да и вряд ли сможет помочь словами, но пытается восполнить глушение собственных истерик обыденными вещами, прижимая под лопатками чуть крепче нужного, дыша в шею на градус чувственней дозволенного. Тэхен выходит из забвения не сразу, реагируя на действия, сначала мнет фаланги и хрустит косточками до острой боли, судорожно ловит пересохшими губами воздух. Хмель овладевает телом, сцеживает сидящие глубоко внутри эмоции по крупинке. Вначале выходит с придыханием: - Перестань… - Что перестать? Обнимать? – Чонгук озадаченно ослабляет кольцо рук, но его настойчиво тянут обратно, натужно всхлипывая. – Что тебя так задело, Тэхен?.. - Чи-Чимин, - выходит плаксиво, будто жалуясь на обидчика в детском саду. - Вы поссорились? – а Чонгук занимает роль рассудительного и спокойного воспитателя, пытается разобраться в ситуации и непременно помирить нашкодивших сорванцов. - Дело не в этом, он… Он сказал кое-что, - проглотив постыдное хныканье. – Чонгук, я… Ты считаешь меня шлюхой? Сказанное вводит в ступор, затормаживает мыслительные процессы перегрузкой. - С чего должен? – удивленно интересуется Чонгук, склонив голову на бок. – Так Чимин считает? - Н-ну… Просто мои отношения с Хосоком и Юнги, - опуская пристыженный взгляд, шмыгая носом, постепенно набираясь решимости. – Но Чимин еще хуже, Чонгук, ты просто не знаешь… - Все хорошо, Тэ, - мягко трепля по волосам. – Думаю, он сказал это не всерьез, может, подколоть хотел, а ты не понял? - Н-нет… Послушай… Однако договорить не дают. Тэхен замолкает сам, когда чонгуковы большие пальцы ласково касаются мокрых щек, стирают соленую влагу, а губы растягиваются в заботливой улыбке. Чонгук старательно сушит мягкие щеки, забавляясь тэхеновым припухшим лицом и покрасневшим носом. Он делает это не задумываясь, не предполагая каких-либо последствий или недопонимания, но Тэхен, зависнув в глубине светящихся в темноте солнечными лучами глазах, отвисает только тогда, когда сантиметры сокращаются до миллиметров, а на губах ощущается привкус слез, размазывается по чонгуковым. Поцелуй получается неловким, смущенно-односторонним и пьяно-ошибочным. Чонгук соображает прикрыть веки не сразу, поначалу изумленно выискивая в темноте зацепку, ответ происходящему, а, не найдя, отрывается, так и не сомкнув свои губы на податливых тэхеновых. - Прости, - находя в темноте чужие руки и сжимая, извиняясь, запястья. – Но у меня есть Чимин. И тогда Тэхена трясет уже не от нервов, а от злости, мигом слетает со страдальческого лица невинность. - Блять. Нет у тебя Чимина, - выдергивая руки. – Этот мудак изменяет тебе с Намджуном, а я спалил их, поэтому мы и сремся в последнее время, если ты не заметил. Я пытался это только что сказать, но ты, блин, не слушал! Только и делаешь, что ходишь перед своим Чимином на цырлах..! - Я не понимаю, что ты пытаешься… - Видел! Я видел, как они сосались, Чонгук, понимаешь? Что тебе еще нужно? Иди и спроси лично у Чимина, думаю, он скрывать не станет, если спросишь в лоб. Приобретя критическую форму, ситуация взорвалась обугленными кусками сердца. Чонгук отказывался верить, в исступлении вырывая комьями вздувшуюся губку, вылезающую из дивана, а Тэхен бился почти в истерике, барахтаясь, как полудохлая рыбешка на суше. - Тебе со мной лучше будет, - тщетно пытаясь затянуть в новый поцелуй, бессмысленно пробуя все варианты. – Чимин тобой пользовался. Он тут единственная шлюха – не я! Суматошные и сбивчивые соударения губ грозят разорвать нежную кожицу, руки не слушаются, блуждают по телу, силясь задрать футболку. Чонгука на секунду опрокидывает на локти, но Тэхен слишком пьян и слаб – сбросить размякшее тело с грузным грохотом на пол не составляет труда. Неудачно приземлившись, Тэхен вымученно стонет от боли как душевной, так и физической. Он медленно поднимается на подкашивающиеся ноги, смачно сплевывает бордовый сгусток и, ковыляя, уходит из квартиры, позорно вжав голову в плечи. Чонгук ошарашено оправляет одежду, замедленно прикасается к болящим от удара о зубы губам, замирает перед панорамным Сеулом… Спустя несколько минут он набирает Намджуну. Дубовая дверь раскрывается с негодующим скрипом, в проеме возникает угрюмый Хосок, вновь категорично разглядывающий еще не отошедшего от алкоголя Тэхена. Тот грузно дышит, опершись на косяк, смотрит, чуть закатив глаза. - Юнги работает? Хосок коротко качает головой, все же снисходительно пропуская внутрь. Он чувствует неладное, а не привычные задор и похоть – все куда-то пропало, исчезло. Даже Юнги это почувствовал, заперся у себя и не выходит уже около часа, гремит склянками с красками. - Рисует? – кивок. Хосок покладисто сторонится, позволяет решить возникшую из ниоткуда проблему самому. Гулкий стук в дверь заветной комнаты, Тэхен смущенно заглядывает в приоткрытую щель, ловит блики от танцующего пламени на стенах. Юнги скрючился в самом углу, склонившись над холстом, он хаотично мажет по нему темной краской. В запутанных очертаниях Тэхен узнает свой портрет. Сморгнув наваждение, понимает, что всю комнату заполонило его лицо – отовсюду блестят и искрятся масляные пятна, горят глаза, алеют губы. Все полотна сорваны, несовершенство музы выставлено напоказ. Юнги уже знает. - Я пришел поговорить насчет… - скомкано начинает Тэхен, прикрывая за собой дверь, но его грубо перебивают. - Возвращайся, - Юнги даже не поворачивает головы, лишь продолжает разбрызгивать по холсту кляксы. – Пока-не-поздно. - Знаешь, ты был прав насчет тяги, но в этот раз я все испортил окончательно, - не обращая внимания на резкую смену настроения, продолжает вести тему Тэхен, только подойти ближе не решается, замерев на входе. - Нет, - оборвав речь, Юнги на мгновение прекращает работу. – Ты-его-боишься. Вы-слишком-похожи. - Что ты хочешь этим сказать? – затаив дыхание. - Возвращайся, - отойдя от оцепенения, Юнги оборачивается к рисунку. Последнему, на котором изображен Тэхен. – Уже-почти-поздно. Не став спорить, Тэхен горько вздыхает. Он понимает – теперь уже конец, у них с Юнги подписано и отправлено в типографию с открытым концом на пустой странице, а вот хосокова история вшита в переплет, незыблема и вечна – пришло время шарад и пантомимы. Тэхен решается на последнее «прощай» эхом шепота на ушко, Юнги прикрывает глаза, трепещут ресницы, срывается ответное прощание, утопает в мирном треске свечного пламени. Им пора расстаться, чтобы начать новую историю уже по отдельности. Суждено и неоспоримо, пусть и грустно. - Твоя муза теперь Хосок, запомни, - напоследок бросает Тэхен, шурша старыми половицами. На выходе он встречает смешанного мима, явно слышавшего, но ничего не понявшего. У него заломаны брови и скривлен рот, сложены на груди руки. А Тэхен, в противовес показной нерадивости, привстает на носочки и едва ощутимо целует в щеку. - Теперь я ухожу насовсем. Он твой. …Распрощавшись со всеми грехами и отрекшись от плотских утех, Тэхен спешит обратно к Чонгуку, еще не зная, как объясниться, но продумывая на ходу, репетируя вслух уже взбегая по лестнице и чуть заметно нервничая, задетый настойчиво брошенной в пространство фразой Юнги. Дверь открывается бесшумно, окуная во мрак тревоги, под ногами внезапно хрустят осколки, а раскрытое нараспашку окно холодит жилы. Тэхен замирает посреди гостиной, случайно высветив экраном телефона алое пятно, расползшееся под подошвой. - Чонгук?! На продолжительный, разрывающий легкие отчаянный зов, реагирует лишь хрипло каркающая ворона. Уже-поздно.