Пути

Первые часы потери магии он переживал болезненно. Глеб потом думал, что, наверное, должен был кататься по кровати, грызть стальные ножки стула, царапать стены ногтями. На самом деле он лежал, таращась в потолок, а Лена Свеколт сидела рядом, готовая, если придётся, сделать всё, чтобы прекратить его мучения. Досадно, что не добила его в тот момент из жалости, даже если он и просил. Жалость Лена потеряла лет в пятнадцать, вместе с розовыми очками. Глеб считал трещины на потолке, силясь отвлечься от ощущения пустоты, словно ему разом оторвали руки и ноги, а заодно и голову, и думал, что умрёт совсем скоро. Смерть как таковая его не страшила, больше утомляло: ну где она там, чего подзадержалась в пути? Немного пугало лишь то, что за ней: и ежу понятно, что райских кущ и почётной златокрылой стражи он не заслужил. Глеб знал, что слишком заигрался. Пришла пора платить по счетам. Он ждал кошмаров и смерти. Ждал липкого пота, холодеющих рук, безглазых лиц на стенах, чудовищных теней на потолке, заунывных воплей. Звона косы или замогильного хохота. Потусторонних видений и тартарианского пламени. Злорадных смешков незримых тартарианских наблюдателей (впрочем, эти-то пропали сразу же, как только иссякла его магия). И ничего этого не было. За стенами будки деловито перестукивали о рельсы колёса машин, стрекотал опускающийся шлагбаум на переезде, гудел и грохотал поезд. Ночью поезда всегда шли почти непрерывно. Бейбарсов тёр ноющую грудь и почему-то думал, что умирать под эти звуки будет очень досадно. Очень по-человечески. А Смерть второй раз по ложному вызову не торопилась. У Смерти Глеба уже выкупили за бочонок медовухи. Ночью он приходил в себя ещё много раз. Просыпался, словно выныривал из тёмной воды, силился надышаться до боли в лёгких, лихорадочно шарил руками по кровати, каждый раз убеждаясь, что ещё жив, ещё чувствует и помнит. Затем засыпал, пометавшись пару минут и скомкав простыню. Забывался душным кошмаром, мечтая умереть уже, наконец, и чтобы всё закончилось. И просыпался вновь, хватая ртом воздух. С облегчением и радостью. Древняя мудрость, гласившая: «Если у тебя что-то болит, значит ты ещё не умер», бывшему некромагу была знакома не понаслышке. «Жив», — повторял Глеб, стараясь чуть повернуться и не потревожить при этом ноющую ногу. Над его кроватью в полутьме маячило белое пятно лица Ленки Свеколт в обрамлении двух тёмных полос — разноцветных косиц, синей и зелёной. Лена не вмешивалась. Лена наблюдала и делала выводы. Она всегда умела учиться на чужих ошибках, не совершая при этом свои. «Зачем я жив?» — спрашивал он себя, просыпаясь вновь. Болели нога и где-то там, где у людей обычно обитает эйдос. Ночных экзистенциальных кризисов они не терпели. — Зачем мне теперь жить?— спрашивал Глеб у многоумной Лены. Та молчала так долго, что Глеб думал, будто она уснула, или, быть может, тоже не знала. Бейбарсов мял и крутил покрывало, разминал левую ногу, которую регулярно сводило судорогой, и думал. Жизнь как таковая никогда не была его самоцелью, зачем ему нужно жить, Глеб не знал. Умирать ради смерти тоже было довольно глупо. До потери магии как-то не представлялось случая задуматься об этом, оттого Бейбарсов теперь страдал. Засыпал, проваливался в сон, как в полынью. Снова просыпался, метался по кровати и задавал вопросы без ответов. — Что мне теперь делать? — бормотал он в потолок. Глеб чувствовал себя человеком, которого с ноги отправили полетать в пропасть. И к её краю он сам перед этим подошёл, гордо задрав голову. И, в общем, сам был виноват в случившемся, сколько бы ни хотелось винить маечника, стражей мрака, Лигула и всех подряд, кроме себя. От этого было вдвойне обидно. Лена поила его горьким отваром, воняющим селёдкой и мышами, ласково и утешающее шептала что-то про когнитивный диссонанс, который непременно пройдёт, и твёрдо отвечала: «Тебе теперь спать. Потом дальше додумаешь». Ответы на вопросы всё не приходили. Бейбарсов забывал, о чём спрашивал, и что ему отвечали. «Я подумаю об этом позже», — уверил себя Глеб, вынырнув из очередного невнятного сна неясно про что. И снова уснул. Снились Таня и землянка старухи-некромагини, Тартар и ухмыляющийся Лигул, какие-то трупы, которыми они с Леной в далёком сопливом детстве играли в гигантские шахматы, и прочая бессмыслица. А под утро Свеколт ушла, задвинув занавеску, отделяющую его кровать от остальной комнаты. И на холодном крыльце железнодорожной будки — Глеб тогда не спал и всё слышал — Лена ещё долго шипела на что-то невнятно и слезливо бормочущую Жанну. Некромагиням едва ли было лучше, чем ему: судьба и дар им достались одни на троих, а медленно подыхать в конвульсиях месяц или два, не оставив учеников, совсем не хотелось. Особенно из-за чужой глупости. Особенно когда их-то не волновал никакой экзистенциальный кризис. Глеб закрыл глаза и впервые подумал о том, что ему… наверное, стыдно. За то, что думал только о себе и чуть не утянул за собой их. — Извини, — сказал он Лене, когда та вернулась. Свеколт на пару секунд неподвижно замерла на пороге, а потом принесла Глебу стакан тёплой воды и озабоченно потрогала тыльной стороной ладони его лоб. — Что? — переспросила она. — Извини, — повторил Бейбарсов с нажимом. — Я был идиотом, — добавил он, не отводя взгляда. Лена кивнула: — Ты и сейчас такой. А про остальное забудь. Было и прошло. — Правильно, — согласился Глеб. — Забуду. У него не осталось прошлого. Жанна, казалось, задалась целью уморить его обжорством. Она притащила в железнодорожную будку несколько пакетов еды, заполонивших старенький холодильник и всю небольшую кухню, и упоённо принялась кормить всем этим содержимым пакетов Глеба. — Е-ешь, да-а-а-й е-е-е, Ге-е-е-еб. А то от те-е-бя о-са-а-ался оди-и-ин с-е-е-елет! — пела Аббатикова, пичкая Бейбарсова очень полезным варёным мясом и тушеными овощами. Про полезность последних она узнала сутки назад, от Ягге, и взялась за кормление Глеба с немалым энтузиазмом. Глеб пока брыкался слишком вяло и от некромагини отбиться не сумел. Отчасти потому, что ничего особенно мерзкого, вроде обезьяньих кишок или испражнений какой-нибудь реликтовой магической твари, среди его завтраков, обедов и ужинов не было. Отчасти оттого, что есть, как ни странно, хотелось. Жизнь начинала налаживаться. Пусть для начала и от слова «лажа». А через три дня Глеб сам, без посторонней помощи, дошёл до умывальника — семь шагов через комнатку, но эти семь шагов ещё пройти надо. Правую ногу, сине-фиолетовую, похожую на распухший дорожный столбик, он подволакивал за собой. Нога упорно не гнулась, Глеб не менее упорно полз. Потом долго пытался отдышаться (Свеколт сидела на стуле и глядела на него с укоризной, но с сочувствием или помощью не лезла), смотрел в зеркало и не узнавал себя. Глаза у Глеба совсем запали и покраснели, кожа натянулась и высохла, напоминая старый пергамент, щёки ввалились, нос заострился. Про себя Бейбарсов отметил, что для мумии он достаточно неплохо сохранился, а вот на человека никак не тянет. — Краше в гроб кладут, — сказал он, не обращаясь ни к кому конкретно. Галина Николаевна, приютившая их дежурная железнодорожной станции, вздрогнула и ещё громче продолжила что-то рассказывать вежливо кивающей Жанне. Она привыкла и к некромагиням, и к Глебу, выглядевшему давно и сильно несвежим трупом, но разговоров о смерти старалась избегать. — Как раз таким и кладут, — отозвалась Лена. Её радовало хотя бы то, что Глеб прекращает упиваться собственным вопиющим несчастьем и реанимирует самоиронию. Про то, что ему пыталась дозвониться Таня, но Свеколт не стала с ней говорить, а Аббатикова твёрдо её послала, прочирикав в зудильник свой обычно-взволнованный набор гласных и восклицаний, перемежавшийся более-менее внятным: «Е-е-е-ет, Та-а-а-я, Ге-е-еб бо-о-о-е-е-е», Лена даже не упомянула. Глеб слышал это сам, и сам же решил, что Жанна была права. В ночь на Рождество Глебу снова снилась теперь уже окончательно потерянная для него Таня. Видимо, сон был навеян недавним посещением академика Сарданапала, втиравшего что-то про отказ от магии, сильных личностей и путь Света. И Бейбарсов снова кричал на неё, как тогда, после дуэли. Таня рыдала и пыталась объясниться, только все её объяснения сводились к невнятному лепету про то, какой хороший этот её Ванька, да как ей жалко несчастного заблудшего Глеба. Было невыразимо хреново и хотелось оказаться где угодно, хоть в Тартаре, лишь бы не слышать голоса Тани, не видеть её жалости. — Не надо меня жалеть, — горько сказал Глеб сидящей у постели Лене. — Даже в мыслях не было, — откликнулась та. — И магии мне не надо, — почти проорал он. — Охотно верю, — кивнула Свеколт. — Без тебя справлюсь, катись отсюда, мне всё равно подыхать! В себя его привела пощёчина — Лена отвесила ему хорошую такую оплеуху. Глеб потряс головой, словно силясь вытрясти звон из ушей. — Полегчало? — спросила Ленка. Очень буднично спросила. Глеб кивнул. Теперь к боли в ноге прибавилась боль в голове. Спасибо, Свеколт, вот удружила. Заодно и мозги на место поставила. — Хватит себя жалеть, — сказала Лена строго. — Тебе не три года. Пора отвечать за свои поступки. Спорить с ней Глеб не решился. Да и не собирался. У него не было будущего. С академиком Сарданапалом — он был в ярко-оранжевой мантии и неуловимо напоминал заплутавшего Деда Мороза — они встретились через полтора месяца, в Нижнем Новгороде, у фонтана в Автозаводском парке. Глеб тяжело опирался на трость — теперь обыкновенную, не магическую, но ходил уже достаточно уверенно для того, чтобы прогуляться от дома тётки до парка и даже попытаться дойти пешком назад. Было холодно и скользко — середина февраля, как-никак — и из тёплого дома Глеба как обычно выгнало упрямство. А так же необходимость посидеть над учебником математики в тишине и покое. Академик Сарданапал никогда не бросал учеников Тибидохса на произвол судьбы на первом этапе. В основном материально, конечно, тут жаловаться было не на что. В остальных планах получалось, как в старом анекдоте про обучение плаванию: бросили во взрослую жизнь — плыви. Не выплыл — ну что, школа сделала для тебя всё, что могла. Только гордый Глеб после выпуска не принял ни предлагаемую квартиру (однушку в спальном районе, однако всё-таки своё жильё, а не угол в тёткином доме), ни попытки поговорить по душам. — Не собираешься вернуться? — спросил Глеба академик Черноморов. В голосе его были сомнение и печаль. Звучало почти как насмешка. Путь в мир магии для Бейбарсова был закрыт достаточно надёжно, и открыть его снова могла только сделка с мраком. И оба это отлично понимали. — Нет, — покачал головой Глеб. — Мудрый шаг, — одобрил академик. — Вы-то откуда знаете? — спросил Глеб. На самом деле это был дежурный вопрос. И, возможно, дежурный ответ: академик ожидал вопросов о Тане. — Я редко выпускаю из поля зрения своих учеников. Мне важно знать, что выросло из тех семян, которые я в них посадил, — ответил Сарданапал. — Боюсь, академик, — скривился Глеб, присаживаясь на скамейку, — во мне вырос борщевик. Что посеешь, то и пожнёшь, слышали такое? — Может и так, — согласился волшебник. — Ты знаешь, где искать помощи, если понадобится. — Спасибо за заботу, академик, — сказал он уверенно. — Я сам справлюсь. Всё, что имело для Глеба Бейбарсова значение, оставалось в настоящем.