Музыка нас связала

— Я не знаю, кто это, но с музыкальным вкусом у моей родственной души фигово! Андрюха — скотина такая — даже не пытается сдержать смех. — Опять? Филипп прикрывает глаза и снова слышит мотив, от которого бьет дрожь. «У губ твоих конфетный, конфетный — » Это «опять» в его случае значит «третий-день-подряд-с-перерывом-на-сон», и он откровенно не понимает, как можно столько времени слушать одну и ту же песню, причем весьма — хм — специфического содержания. До этого времени Филипп вполне благосклонно относился ко всем проявлениям музыкальной индустрии, которые подкидывала ему вторая половинка, но это все-таки чересчур. Его родственная душа, кажется, вознамерилась свести его с ума. «У губ твоих конфетный, конфетный — » — А-а-а, да пошло оно все! — он достает плеер и ставит погромче музыку, чтобы заглушить песню у себя в мозгах и по возможности добавить головной боли своей второй половинке. Он тоже может быть вредным. Впрочем, до этого на другом конце связи никогда не возражали против Касты.

***

В этот вечер противный мотив почти отступает, но все равно он на подсознательном уровне чувствует, что завтра все пойдет по новому кругу. — У губ твоих конфетный, конфетный — Утром он осекается, в ужасе глядя на себя в зеркало. Этого. Еще. Не хватало. Весь день он исключительно тихий. Держит рот на замке, потому что не уверен, это его собственные мысли бегают по кругу на уже въевшийся под корку мотив или его родственная душа снова взялась за свое. Если второе, то она хочет его смерти, честное-блин-слово. Если же первое… Если первое, то ему в конце концов пора добавить себе эту песню на плеер.

***

Белгородская лига КВН, возможно, не самая лучшая, но у них тоже есть команды, на которые можно посмотреть. Уже садясь в зале, Фил понимает, что не слышит в голове привычного эха, а значит, он сможет, наконец, расслабиться. Возможно, его родственная душа решила прекратить пытать его и вернуться к нормальной музыке, которая у неё есть (и Воронин это точно знает, он — черт бы её побрал, эту психическую связь и всю систему — сам слышал). Он треплется с друзьями все то время, что ведущий представляет команды, наслаждаясь звенящим отсутствием любой музыки, любого эха чужого сознания в своей голове, отсутствием… — У губ твоих конфетный, конфетный вкус! — Блять. Кажется, он все-таки говорит это вслух. Кажется, даже громко. Но это не имеет никакого значения, потому что… Потому что так не бывает. Таких совпадений не бывает! Не с такой песней! А значит, вот эта гремящая на весь зал песня (отбивка, конечно, это — чтоб её — отбивка!) означает, что где-то здесь его судьба. Он быстро переводит взгляд на сцену, пытаясь выхватить кого-то из стройной линейки, пытаясь понять, кто это, кто его родственная — ожидаемая, надоедливая, непостижимая — душа. Ну кто же ты?.. И стоит его взгляду зацепиться за высокую фигуру — длинные руки, волосы в глаза лезут, ухмылка широченная… Нет, он не слышит пения ангелов, и вселенная не начинает крутиться в другую сторону, и мир не становится ярче ни на йоту, и даже дурацкая песня мистическим образом не исчезает из его головы, но… но почему-то он знает, что нашёл. Просто знает.

***

*Пять лет спустя* — Точно она? Филипп смеется — искренне, в голос — утыкается носом в знакомой плечо, обернутое мягкой тканью домашней футболки. За окном сентябрь во всем своем буйстве красок, до полуфинала еще месяц, в его голове эхом чужого сознания доносится полузнакомый мотив, и от всего в этого в груди растет и расширяется что-то большое и удивительно теплое. — Ну мы-то с тобой должны знать, насколько эта песня приставучая, — фыркает он, наконец, потому что он это знает, как никто. — Да не то, чтобы очень, — Тимур для вида жмет плечами, хмурится серьезно, но в его голосе смех, а в голове… «У губ твоих конфетный, конфетный — » Филипп ощутимо пихает его в бок. — Я тебя ненавижу, — он тянется отобрать ноутбук с коленей Тимура, но вместо этого его руки ловят на полпути, переплетая их пальцы в замок, и выбившаяся тимурова прядь уже щекочет щеку, настолько близко оказываются их лица. — Уверен? Филипп сглатывает. Филипп закрывает глаза и думает о всех отвратительных песнях, которые ему пришлось выслушать за эти пять лет, обо всех припевах и куплетах, которые звучали у него в ушах, обо всех случаях, когда у него раскалывалась голова от всевозможных отбивок и откатов, которые смешивались в голове у одного и отдавались эхом у другого. Он думает о навязчивой, дурацкой, совершенно отвратительной песне, благодаря которой они встретились… Филипп не может сдержать улыбки. — Ладно, я думаю, что поменял свое мнение.