Стены Бельвуара

Ваня, тяжело хромая на обе ноги, опираясь о стальной костыль, неспешно шёл по знакомой с глубокого детства улице, не способный прекратить думать ни на минуту. Склеенный скотчем телефон в кармане уже перегрелся от вибрации, но парень знал, кто звонит, поэтому продолжал делать вид, что ничего не чувствует. После недавнего скандала с Мироном молодой человек чувствовал себя настолько беспомощным и жалким, что в эту же ночь ушёл из дома и прямо без вещей сорвался обратно в Россию, не сказав другу ни слова. Естественно, Фёдоров уже обыскался его. Евстигнеев хмыкнул, останавливаясь у бурной речки и оглядываясь по сторонам. Во всей округе возвышалось лишь одно большое дерево посреди пней. Он поднял голову к кроне толстенного дуба и сразу же приметил наверху прочную деревянную конструкцию, сколоченную из старых досок. Парень печально улыбнулся. — Здравствуй, Тоха. Давно не виделись. — Произнёс он и ухватился руками за выступ на коре. Прибитые к стволу в качестве ступенек доски уже разболтались, но даже несмотря на свои все ещё плохо работающие ноги, Ваня смог подняться и осторожно пройти в маленький домик на дереве, построенный его и Антона руками в далеких нулевых. С лёгким прищуром он прошёлся взглядом по дощатым стенам, сверху донизу исписанным маркером. Стихи, пометки, отметины… Раньше этого не было. Ваня внимательнее присмотрелся к надписям на ближайшей стене. «А ведь для счастья нужно так немного…» И тут же, прямо под ней — насмешливое: «Но столького стоит вера в чудеса!» Он узнал бы почерк Тони из тысячи. Узорчатый, почти каллиграфический, лишь немного плывущий волнами, с задранными вверх хвостиками буквы «д», он был таким, какой и подобает поэту, коим и был Антон. «Сам и не заметил, как превратился в Дверь!» Антон Дверь. Почему именно Дверь? Никто уже и не помнил. Ваня любил его стихи. Любил слушать, как Тони садился у деревянного окошка, спиной наружу, и начинал спешно, задыхаясь, глубоким, безумно приятным и успокаивающим по тембру голосом, читать ему вслух свои черновики. Он помнил блестящие энтузиазмом хитро прищуренные от рождения глаза, когда шестнадцатилетний юноша открывал свою старую, обклеенную виниловыми наклейками толстенную тетрадь и брал небольшую паузу перед прочтением. В эту паузу Ваня и сам не мог издать ни звука — весь обращался в слух. Образ Антона стоял перед глазами, прямо в прорези окна. Ваня улыбнулся, вспоминая его вечно беспорядочно торчащие вверх черные, как смоль, волосы, хитро изогнутые брови и подвижные тонкие губы, всегда так тепло растягивающиеся в приветливой улыбке при каждой встрече. Он был старше Рудбоя на три года, но вспомнил об этом Ваня лишь однажды, когда парень погиб.  — Значит, завтра в семь? — Тони не спеша поднимается с пола деревянного домика и высовывает взъерошенную голову в окно. Ваня на это лишь коротко пожимает плечами, запуская пятерню в недавно окрашенные огненные волосы. Он был так доволен радикальной переменой своей внешности, что все никак не мог перестать ерошить это огниво. — Как скажешь, — отвечает он, зевая. — Я бы даже пораньше собрался. И закат встретить, и погулять ещё получится. Хочу в лес тебя стаскать, на речку. Антон резко разворачивается, подлетает пулей и снова садится рядом, откидываясь спиной на стену. — Договорились. В пять здесь. Евстигнеев медленно опустился на то самое место, где сидел в прошлый раз, восемь лет назад, и закрыл глаза, откидывая голову кверху. Звезды сияли в неровном незастеклённом окне, пропускающем в домик прохладный ночной ветер. Ваня лежал на спине, изучая взглядом дощатый потолок, и никак не мог уснуть. Под его боком мирно посапывал Дверь, уложив голову на дружескую руку, под потолком плавали светлячки, а о стенки черепной коробки беспрестанно бились мысли. Ваня не мог забыть о том разговоре, что произошёл между ним и Антоном пару часов назад. Евстигнеев буквально чувствовал, как в его грубоватой хулиганской душе появилось место для нежности. Парень никогда особо не был мягким и ласковым. Он, напротив, нередко отвечал резко, двигался дёргано и будто с толчка, привык смеяться над изгоями и вести толпу. Из-за этого он и получил своё прозвище «Рудбой» — «грубый парень». Антон же искоренял его хулиганскую натуру, подменяя её открытостью, заражая собственной мягкостью и свободой. С одной стороны, Евстигнеева пугала перспектива перекроить себя изнутри и растерять друзей и уважение. С другой же стороны, он испытывал невероятные чувства. Такие, каких он не находил в себе ни разу во всей своей жизни. Желания, приближающие его к самому Антону, к образу крайне мягкого юноши, что словно прибыл с другой планеты. Стремление восхитить человека, дать ему максимум комфорта, эмоций и нежности овладевало им, и Ваня старался отдать все свои искренние чувства другу. Потом он и сам не заметит, как это войдёт в привычку. Он станет относиться так к Мирону, к Порчи, к другим друзьям. По сути, именно Тони научил тогда ещё юного тринадцатилетнего Рудбоя любить. Ваня повернулся на бок и осторожно обнял старшего друга, окунаясь, укутываясь в его спокойствие и умиротворение с головой и все же засыпая. Евстигнеев печально улыбнулся, снова оглядывая стены. Прямо за его головой красовался отрывок одного из лучших стихотворений Тони: А знаешь, мы будто хрустальные. Не прикоснись к нам, не так не смотри… На деле, все эти астральные, не сложившиеся бунтари — Не наша проблема. Не наша история. У нас все гораздо сложней… Ты готов переплыть акваторию, лишь бы оказаться с ней, Или с ним… Ваня осторожно прикоснулся кончиками пальцев к аккуратным буквам, выведенным ярким черным маркером по отшлифованным до блеска его собственными руками доскам. Внутри него происходила самая настоящая буря, глаза щипало, но парень не смел нарушить ни единым звуком святость места, в котором он находился. Ему казалось, что дух погибшего друга все еще здесь, что он никуда не ушел. Частица того Тони, которого Рудбой знал с детства, еще до тюрьмы и всего, что Дверь пережил. Евстигнеев сделал глубокий вдох и закрыл глаза, справляясь с эмоциональной дрожью где-то в груди. По телу разливалась непонятная приятная слабость. Она словно была спасением — искалеченная в свое время спина переставала ныть, постоянная тупая боль в ногах отступала. Ваня уперся руками в стену, а затем поднялся с помощью костыля. Что-то тянуло его к окну. Рудбой сделал несколько шагов вперед, слегка сгибаясь в силу своего роста, и остановился у единственной стены, что была выкрашена в черную краску и забрызгана сверху белыми каплями. Парням хотелось, чтобы у них было свое собственное небо, но не над головой, а рядом. Совсем рядом, чтобы можно было прильнуть к нему, прижаться всем телом… Сейчас у него вряд ли вышло бы прижаться к «небу» всем телом, поэтому он просто приложил к белым брызгам всегда прохладные дрожащие ладони и закрыл глаза, все так же сдерживая сумасшедшую бурю внутри. Начав задыхаться, Ваня слегка отстранился, делая резкий вздох и отворачиваясь от окна. Перед его глазами возникла последняя, четвертая стена, к которой он еще не успел приглядеться внимательно. Она была исписана мельче и плотнее остальных: почерк был уже не таким аккуратным, как на предыдущих записях, маркер начал выдыхаться под конец… Если не вчитываться, издалека могло показаться, что на несчастной стене стройными рядами было написано сочинение по литературе. Но Рудбой вчитался. Все его органы вмиг словно поменялись местами. Ваня! Надо же… Я рад, что ты зашел снова. Знаешь, Ангел, если ты это читаешь, то я не зря ждал тебя так долго. Значит то, о чем я тебе говорил еще шесть лет назад, ты все же усвоил и прочувствовал. Это многое для меня значит. Я столько хочу сказать тебе, что уже плевать, если это прочтет кто-то другой. Что написано пером, не вырубишь, как говорится, топором. Признаться честно, я так давно тебя не видел, что начал уже забывать, как ты выглядишь. Поначалу я был удивлен, что ты перестал приезжать, но потом смирился с мыслью, что больше тебя не увижу. Знаешь, я очень часто сюда приходил. Вообще люблю это место. Несмотря на то, что и мамы, и Аленки, мелкой нашей, и даже извечно всем недовольного Димы больше нет, да и в районе родном мне больше не рады, мне здесь все равно легче. Здесь ребята хорошие растут, хоть и грубоватые порой. Но я привык им все спускать — они еще дети, все поймут. Бегал вот тут, суетился — надо Алене достойные похороны устроить, да денег-то нет, я же достойным образованием себя так и не удостоил. Пожалел, когда понял, что сестренку похоронить не на что. Ну ничего, выкручусь как-нибудь. А ты заходи, если вдруг надумаешь. Я все там же живу, да только теперь один. Я бы тебе позвонил, честное слово, но сам знаешь, номерами-то мы тогда не обменялись. Я же не знал, что ты не приедешь. Да и работает тут только самый дорогой оператор. Всегда удивлялся, и почему, спрашивается? Пушкин из окна виден, а живу, как в глухом лесу. Только что с «набережной» вернулся. С нашей с тобой «набережной». Мост сейчас сделали прочный, но уже не то — не подвесной, сам видишь. Перила, правда, никакие. Но мне нравятся. Низкие. Ощущения другие совсем. Кстати, глава района решил тут деревья срубить. Мне пришлось в одиночку умолять его оставить наш Бельвуар. Мечта у меня есть такая, чтобы он тебя дождался. А не придешь — так пусть веками стоит. Пусть другие дети потом найдут его и будут все это читать — пусть знают. «Не от мира сего» — не значит изгой, а значит — мечтатель, ты-то знаешь, Вань. Да только какой из меня теперь мечтатель?.. Даже у мечтателей за колючкой крылья ломаются. Прости меня за это. Порой мне кажется, что я уже допрыгался — двадцати четырёх лет еще нет, а мечты кончились, будто и помирать скоро. Только на нашем с тобой летучем корабле и лавирую, все шлюпки уже сброшены. Надеюсь все же увидеться с тобой ещё хоть один раз. Скучаю по тебе, WarmBoy. Я каждый вечер зависаю на мосту. Если что, ты ведь знаешь, где меня искать? Знай, что бы ни произошло и куда бы нас ни занес рок событий, я все так же держу свой свет в доме для тебя. Ты один знаешь, из чего сделана эта Дверь и что спрятано за ней.

01.04.2012 and always~

Уже на середине «письма» Ваня перестал четко различать буквы, чувствуя, как по щекам безудержно катятся слезы. Наверное, всего несколько раз в жизни он чувствовал что-то настолько ярко и отчетливо, настолько давился эмоциями, что в горле стоял ком, а ноги подкашивались. Парень опустился на колени и, судорожно всхлипывая, потянулся к внутреннему карману ветровки, в котором ещё со времён постоянных анализов и операций носил с собой чёрную шариковую ручку. Кое-как достав её, он, весь сотрясаясь и судорожно закусывая губы, принялся буквально царапать доски, оставляя глубокие вмятины, заполненные сизыми чернилами. 2.04.1989 — 2.04.2012 ∞. Покойся, Хранитель. Я тебя не забуду. Ручка выпала из ослабших трясущихся пальцев, и Евстигнеев обессиленно завалился боком на исписанную стену, уже не сдерживаясь. Его всего колотило, он рыдал в голос, размазывая по лицу горячие ручьи, буквально льющиеся из глаз. Ваня задыхался минут двадцать или тридцать, не в силах остановиться. Как только дыхание постепенно восстановилось, парень достал из кармана телефон и практически наугад, все ещё не разбирая буквы и цифры, по памяти набрал номер. Мирон ответил с первым же гудком. Его голос тут же соскочил на высокие нотки, да так, что Рудбою пришлось даже убрать телефон подальше от уха. — Ваня, тебя где, блять, носит?! — этот голос не был строгим, он был скорее испуганным, но в то же время в нем слышалось облегчение. — Я тут чуть с ума не сошёл! Господи, ты где? Ты в порядке? Тебе… Ваня чуть слышно перебил его сдавленным шёпотом. — Мир… — Видимо, это прозвучало настолько жалко и убито, что Фёдоров в секунду замолчал и даже шикнул на другой голос, который смолк сразу же следом. Рудбой с трудом собрался с силами, чтобы продолжить. Ему понадобилось примерно полминуты на это. — Что случилось, Вань? — негромко, словно боясь спугнуть, спросил будто облитый ушатом ледяной воды Мирон. — Мир, я в Пушкине… — парень не сдержал судорожного полувсхлипа-полувздоха. — Ты… Где?! — Мирон подавился словами, откашливаясь. Его голос осип. — Прости меня, пожалуйста. Я должен был сказать, я… Прости меня… — Все же сдерживать себя не удавалось. Через телефон Евстигнеев слышал нарастающую панику Мирона. — Я прилечу, Вань, я сейчас же возьму билет! Постарайся оставаться на связи, ради Бога! Я приеду, ты только жди меня, ладно? Рудбой закусил губу. — Спасибо, Мирка… Я буду ждать… Ты позвони, как… Ладно? — Я обязательно позвоню. Оставайся на связи, Вань, все будет хорошо! На той стороне провода послышались короткие гудки. — Господи, прости… — Ваня сделал глубокий вдох, поднимая взгляд к дощатому потолку. — Все хорошо, Тох. Все хорошо. Скучаю просто… Очень… — он ещё раз шмыгнул носом и искренне улыбнулся, вытирая глаза тыльной стороной ладони. Не всякая дружба способна стать величественным Бельвуаром, и не каждый человек в силах поддерживать его годами, сдувая пылинки и каждый день истаптывая прочный пол следами тяжелых ботинок. Также как редкий тюремный заключенный готов улыбаться каждому встречному и постоянно получать по шее за свою открытость. Далеко не каждому в жизни доводилось встречать настоящих праведников, а уж тем более в этих стенах. Ведь преступником человек становится не в тот момент, когда преступает закон. Он сам делает себя преступником, и только тогда, когда понимает, что внутри него сломался стержень любви, доверия, верности. Антон не был преступником. Оказавшись в тюрьме за продажу, хранение и, возможно, употребление наркотиков, Дверь так и не позволил никому сломать в нем веру и любовь ко всему живому, даже к сокамерникам, дважды в неделю отбивающим ему почки.

***

Тони молча вслушивался в шум ночной реки и внимательно наблюдал за парочкой детей, досконально изучающих с фонариком мелкие надписи на деревянных стенах. Они не могли его увидеть. Никто не мог. Он и сам не понимал, почему все еще здесь, спустя пять лет. Больше нигде душа не находила прикаяния. Мальчишка лет двенадцати был уже знаком парню — он уже приходил сюда несколько раз, а вот девочка помладше явно была в небольшом домике на дереве впервые. — Женя, мне страшно. Пойдем отсюда, мне кажется, тут кто-то есть… — шептала она, дергая старшего за рукав. — Не бойся, нет тут никого, — мальчишка хмыкнул, — я обещаю. Ты же видишь, что тут только мы с тобой. Да и к тому же, чего тебе бояться, Алёнка? Я все равно защищу тебя от всех. Антон нередко видел здесь совсем еще молодых детишек. Они стали приходить после того, как история со смертью «местного сумасшедшего» прогремела на всю сельскую прессу, и оголтелые бабки принялись обсуждать ее, приукрашивая и постоянно выдумывая что-то новое. Потом из рассказов бабок сложилась легенда, пересказываемая детьми у костра. В итоге изначальная суть была очень сильно обезображена: герой истории был влюблен в некую таинственную девушку, которая сорвалась с того самого навесного моста в бурлящую пучину, после чего юноша сошел с ума, убил всю свою семью и сбросился следом. История становилась все запутаннее, когда дом Антона опустел и стал чуть ли не местной жуткой достопримечательностью, а затем, когда был найден Бельвуар. Люди боялись соваться в старый деревянный дом на окраине деревни, но вот домик на дереве дети весь облазали. Однажды небольшая компания девчонок даже пыталась призвать дух Антона на спиритический сеанс, но стоило парню только пару раз скрипнуть половой доской, как оккультисты тут же очистили помещение. Тони поднялся со своего места, не обращая уже никакого внимания на детей, перешептывающихся у входа. Он подошел к исписанной стене и кончиками пальцев коснулся свежей Ваниной отметины. Больше ничто не держало его здесь. Если призрак вообще может быть счастлив, то именно так ощущал себя Антон. Парень медленно опустился на колени рядом с надписью и прикоснулся к ней обеими руками. По лицу поползла блаженная улыбка, а глаза закрылись сами собой. Его и без того эфемерное, не имеющее никакой формы обличие, после этого и вовсе становилось ничем. Антон знал — призраков не существует и не должно существовать. Каждый умерший рано или поздно исчезнет навсегда. Это происходит, когда все их неоконченные дела каким-то образом решаются, и душу больше ничто не держит. Единственное, о чем он не догадывался — как же становится легко, когда ты в какой-то момент перестаешь существовать.

***

Ваня слегка вздрогнул и проснулся, поднимаясь с плеча дремлющего Мирона в прохладной черной машине, легко мчащейся по ночной трассе недалеко от Петербурга. Он потер глаза и, чуть нахмурившись, глянул в зеркало заднего вида, встречаясь взглядом с Храмовым. — Добрый вечер. Ты как? — первым делом спросил Леша, периодически возвращая взгляд к дороге. — Очень странно… Но на удивление хорошо… — Ваня потер шею. — Как будто камень с души. Не могу понять… Леша медленно кивнул, осторожно входя в поворот. — Мы почти приехали. Сегодня ночуешь у меня. Мирон здорово перепугался, но я с какой-то стороны тебя понимаю. — Парень глубоко вздохнул, расслабленно откидывая голову на подголовник сидения и снова смотря на друга через зеркало, — я тоже хотел к нему съездить, да духу не хватало. — Ему сейчас хорошо, — уверенно завил Рудбой, заглядывая в уставшие и непривычно серьезные зеленые глаза, — Я это чувствую. Леша улыбнулся и снова кивнул. — Я верю, Вань. Тебе верю.