running low

тэхен даже не успевает толком сообразить, как его резко разворачивают на сто восемьдесят, внезапным порывом вжимая лицом в гладкую поверхность плитки. тэхену откровенно непонятно происходящее. он едва успел сплюнуть в раковину мутноватую от пасты воду, как чонгук влетел в ванную, снеся собой вначале стопку вещей со стиральной машины, а после и самого тэхена. прохлада кафеля приносит некоторое облегчение и внезапное пробуждение. просто какого, блять, хрена. — черт, ты совсем, что ли, двинулся, чонгук? что за дела?.. — шипит тэхен, с усилием выворачивая из крепкого захвата шею. глаза чонгука предсказуемо сужаются от злости, а захват переходит в легкое удушение. чужая ладонь сжимает не слишком сильно, но достаточно для того, чтобы воздух с трудом поступал в легкие. тэхен и проснуться не успел, не говоря уже о том, чтобы анализировать поведение какого-то чон чонгука. — хен, ты, кажется, забыл свое место, — хриплый шепот в самое ухо, горячее дыхание обжигает. тэхен тоже обжигается. только немного по-другому. у него дрожат колени, да и весь он, подобно тряпичной кукле, болтается в руках чонгука. наглого, охреневшего до предела, слишком самоуверенного чон чонгука. как же тэхен порой его ненавидит. и как же он его хочет. до дрожи, до прокушенной губы и замызганного постельного белья. всего его. просто вот такого — сильного, властного и невероятно притягательного с этими его горячими взглядами. тэхен не замечает, как заводится и разгорается от собственного мысленного потока. zero to the hundred — really quick. — хен, тебе лучше ответить, — басит вновь чонгук, и судя по усилившейся хватке, злится сильнее. чонгук, этот нескладный птенец, неожиданно вымахал, окреп и преобразился; тэхен упустил момент, когда из авторитетного хена он стал тем, с кем можно не церемониться ни в словах, ни в обращении. обидно донельзя: быть вжатым в стену каким-то несмышленышем, пусть даже с такими красивыми руками, угольными глазами и тренированным обнаженным телом. стоп. какого хрена этот ебаный чон чонгук полуголый? о нет, дела — хуйня, определенно. тэхен запрещает себе смотреть, вылизывать взглядом матовую кожу, хотеть. последний пункт в списке запретов ким тэхена, кстати, проебан. — блять, тэхен, не зли меня, — придвигаясь ближе, выкручивая руку, чонгук напирает на него — обманчиво-хрупкого, почти эфемерного. тянет нещадно, выворачивая суставы, заполняя своим невероятным запахом крошечное пространство, оставшееся между телами. тэхена плющит. раскладывает на атомы. тэхен хочет замереть так навечно, быть наигранно униженным, подчиненным. гребанный чон чонгук на гребанной вершине пищевой цепочки. и как же, блять, грязно стоит от этого у тэхена. — отпусти немедленно, совсем крыша поехала? — неожиданно озлобленно вырывается из цепкой хватки, растирая покрасневшие запястья, вжираясь взглядом в тяжело дышащего чонгука. — если сперма в голову ударила, то сходи и облегчись с рукой, набрасываешься на людей уже, — на одном выдохе, не успевая осмыслить сказанное, забываясь, а после испуганно обмирая. но черта с два тэхен даст слабину, даже перед чонгуком. особенно перед чонгуком. и горделиво вздергивает подбородок. чонгук с минуту смотрит то ли умиленно, то ли удивленно, а затем вишневые губы растягивает самодовольная усмешка. и этого, блять, вообще делать не стоило. тэхен, кажется, не выдержит; он чувствует, как от естественной смазки намокает белье. в какое же дерьмо ты опять вляпался, а? чонгук неотрывно смотрит, не отвечая и не делая больше никаких попыток скрутить или обездвижить. просто смотрит этими своими невозможными угольными глазами. и тогда тэхен понимает: вот он, шанс, и нужно бежать не оглядываясь, из последних сил. не ясно только, от чонгука или от собственных желаний. резкий толчок в плечо обескураживает младшего, и на несколько секунд тэхен выигрывает себе время, собираясь удрать как можно скорее. просчитывается он только в сообразительности и быстрой реакции чонгука. его сильно хватают за локоть практически у самой двери, рывком притягивая вплотную, вынуждая влететь в крепкую грудь и оказаться слишком близко. — эй, хен. единственный, кому здесь нужно пойти и облегчиться с рукой, — явно ты, — хрипотца разливается густой патокой, будоражит и потряхивает тэхена, вливается в покрасневшие уши, вынуждая неосознанно прикрыть от удовольствия глаза. этот невероятный голос. тэхен хотел бы, чтобы таким голосом чонгук приказал ему опуститься на колени. он бы терся носом, вылизывал сквозь ткань и сжимал в руке. расстегнул зубами ширинку, а после… член тэхена конвульсивно дернулся. секунду, этот паршивец только что вернул тэхену его же слова? — слушай, ты… — начинает было тэхен, набирает в легкие побольше воздуха, готовясь выплеснуть все свое недовольство на чонгука разом, но потом замечает взгляд младшего на своих шортах, на своем чертовом стояке. блядство. тотальное и бесповоротное блядство. у тэхена паника в глазах, капли пота, стекающие по вискам, и полный кавардак в голове. — ты такой плохой мальчик, хен. — томный шепот в самое ухо, и тэхен чувствует, как от этого глубокого баса по шортам расплывается небольшое пятно, как мокро и липко становится в трусах, слышит, как самодовольно хмыкает чонгук. мягкий язык слизывает стекающую каплю пота со скулы, напоследок обдавая горячим дыханием. а после тэхен не слышит ничего. спустя пять дней тэхен, уже порядком уставший, затянут новым промоушеном и даже не вспоминает тот позорный случай в ванной. чонгук тем же вечером свалился с простудой и температурой под сорок, а потому был немедленно госпитализирован и отправлен лечиться на неопределенный срок. если поначалу тэхену от этого стало немного легче, то наутро его охватывает тревога. он достает хенов и менеджера, один раз даже звонит в больницу лично и успокаивается только после заверения о том, что температура полностью спала и пациент медленно идет на поправку. тэхен старается не думать, не представлять, не зацикливаться. а после прокусывает ладонь и дрочит на это воспоминание двое суток подряд, запираясь в ванной по нескольку раз на день. волосы липнут к взмокшим вискам, а непослушные пальцы растирают вязкий гель. через неделю тэхен приходит в себя, может спокойно реагировать на разговоры о чонгуке и даже намеревается позвонить. вот только хены, поручив ему уборку дома, сваливают кто куда: намджун с юнги закрываются в студии, джин убегает со знакомыми в ресторан, а чимин с хосоком оккупируют кинотеатр. тэхен вспоминает, что такое одиночество. в доме непривычно тихо и пусто, ни суеты, ни шумихи, и впервые за долгое время тэхен этому несказанно рад. он распахивает окна, тщательно выдраивает все комнаты, натирает до блеска поверхности, стирает, а после развешивает чистые вещи, забывается в спасительной рутине. уборка впервые кажется ему интересной и занимательной. тэхен стирает пот со лба и висков, расставляет инвентарь по местам и вдруг замечает небольшую забытую стопку подарков от фанатов. ему до жути любопытно, и он мягкой поступью приближается к любовно построенной им же пирамидке. яркая подарочная бумага приятно шуршит под руками, и тэхен с увлеченностью ребенка разворачивает и разглядывает каждую вещь. он крутит в руках письмо и наборчик из кремов от tony moly. крема отдают приятной прохладой и пахнут совершенно невероятно, заполняя комнату смесью ароматов экзотических фруктов и восточных пряностей. тэхен любовно расставляет тюбики на тумбочке, а после замечает оставшийся нетронутым плоский пакет. две аккуратные атласные ручки и золотистая надпись на черном глянце манят и притягивают взгляд, заставляя воображение подкидывать вереницу возможных вариантов содержимого. пальцы в предвкушении погружаются в хрустящую плотную бумагу, а после касаются чего-то мягкого и прохладного. тэхен испытывает свое терпение, пытается предугадать, а после пораженно обмирает, вытащив находку. гадство. руки дрожат, а глаза возбужденно загораются. какой же он чертов извращенец, раз радуется этому. тонкий кожаный ошейник с золотой застежкой посредине. если поначалу тэхену казалось, что это чокер, то сейчас сомнения отпали. долбанный настоящий ошейник. собачий ошейник, который подразумевает под собой наличие хозяина. изо рта сам по себе вырывается слабый стон. он трогает руками гладкую кожу, расстегивает и прикладывает к шее на пробу, а после закусывает губу и сжимает дрожащими пальцами возбужденный член. перед глазами злое лицо чонгука, угольные глаза, а затем грязное и возбуждающее: «ты такой плохой мальчик, хен». тэхен кончает слишком быстро и наспех прячет ошейник в вещах, перепутав полки. горячая вода приятно расслабляет уставшее тело, запах эфирных масел оседает в легких; тэхен подвывает «yeah i said it» рианны, перемазывается пеной для бритья и выбривает все начисто. у него легкость и эфемерность в теле, почти эйфория, когда он чувствует гладкость собственной кожи и втирает ароматное масло, наслаждаясь собой. и неожиданно даже для себя натягивает черное кружевное белье и удлиненную рубашку, выплывая из ванной вместе с клубами пара, подобно музе или богу, плавно покачивая бедрами и вытягивая последнее «yeah, i said it, baby» с особой страстью. а после испуганно застывает у порога, роняя вещи. глаза отказываются воспринимать реальность, и первых несколько секунд тэхену кажется, что у него галлюцинации на почве стресса и переутомления, но нет. нет нет нет. пожалуйста, только не это. видение не рассеивается после щипка, щеки покрываются стыдливым румянцем, а взгляд впивается в сидящего перед ним чон чонгука, крутящего в руках его ебанный ошейник. блядский ошейник. чонгук, облаченный во все черное, выглядит как дьявол, чертовски сексуальный и притягательный, а ошейник в его руках кажется настолько уместным и правильным, будто так и должно быть. тэхен встречается с угольными глазами. и это чертов конец, иначе как объяснить ту пугающую ухмылку, что расползалась по чужим вишневым губам? — должен признать, это была весьма неожиданная находка, хен, — говорит чонгук, и, о боже, лучше бы он молчал. глубокий, грязный, невероятный голос, от которого у тэхена подкашиваются колени и мурашки по коже. — ты настолько соскучился, что решил сделать сюрприз? что ж, у тебя получилось, я приятно удивлен, — продолжает младший и вальяжно устраивается на кровати, переводя взгляд с ошейника на тэхена. а тот может лишь беспомощно хватать жалкие частицы воздуха, рассматривая, вжираясь и вылизывая взглядом этот образ, это тело, своего персонального дьявола. — иди ко мне, хен, — потяжелевший разом на несколько тонн взгляд вкупе с властным голосом, почти приказом — разве жалкий тэхен может устоять? глупый слабый тэхен. и он идет, следует команде, плавно покачивая бедрами, приближается к своему самому запретному желанию. и не может сдержать слабого стона, когда ему приказывают остановиться в метре. как же долго он этого желал? постоянно. эта непреодолимая тяга только увеличивалась и росла с каждым днем, каждым часом. неужели точка невозврата пройдена? неужели все барьеры и запреты стерты? к черту. — на колени, хен, — говорит чонгук и разводит ноги шире. — на колени. о боже можно ли хотеть кого-то настолько сильно? настолько невыносимо вожделеть, почти боготворить, превозносить и желать стать не просто любовником, нет, стать им самим, быть им, жить им. обратиться плотью и кровью, оказаться как можно ближе. у тэхена свой бог, свой фетиш и своя религия. и он медленно опускается на колени, смотрит преданно, в зрачках считывается влюбленность, и чонгук упивается этим. ловит взгляды, видит каждый отголосок желания, каждую нить, за которую он может тянуть. он не прочь стать кумиром для еще одного человека. когда тэхен подползает достаточно близко, то сразу понимает, что будет происходить дальше. он хотел чонгука именно так — грязно и запретно. пошло. взгляд впивается во вздыбившуюся ширинку, а после тэхен чувствует, как шею холодит застежка ошейника. чонгук запускает пальцы в рыжие прядки, толкает голову к паху и закусывает губу, когда тэхен сначала осторожно кладет ладони на его бедра, а после широко лижет эрекцию сквозь ткань. розовый язык вылизывает, затем выводит маленькие круги, и это… гребанный ким тэхен. как же чонгук его хотел. еще тогда, в ванной, когда необдуманно зажал, позволив агрессии управлять собой. он всего лишь заметил свою щетку между чужих губ, а после жалел о совершенном до тех пор, пока не увидел, как тэхен кончил от этого напора, от его голоса. и тогда чонгук решил: почему бы не дать хену то, чего он так хочет? тэхен обхватывает ствол поперек, слегка проезжается губами, а после подцепляет зубами молнию, расстегивая пуговицу. черт. все как в его недавних фантазиях, и если это сон, то пусть он продлится еще немного, пожалуйста. чонгук наматывает мягкие волосы на кулак и резко дергает тэхена на себя, впиваясь диким взглядом в лицо, а затем кусает скулу, сдавливает второй рукой челюсть и подается вперед, врезаясь губами в губы тэхена. впиваясь, вылизывая этот невероятный рот, втягивая язык, запоминая вкус. боже, как же он раньше жил без этого. ничего вкуснее чонгук не пробовал: гладкий и горячий, сладкий, невероятный, необходимый. чонгук вылизывает линию подбородка, сильно кусает шею, втягивая кожу в себя, оставляя клеймо сантиметром ниже от линии ошейника. а тэхен плавится, размазывается в непонятную массу, отдавая и отдаваясь этим рукам. чонгук опускает его к ширинке так же неожиданно, как и поднял до этого, тэхен хлопает ресницами и заинтересованно рассматривает черные фирменные боксеры, а затем поднимает взгляд и склоняет голову влево. «ты действительно хочешь этого?» «не представляешь, насколько» сухие пальцы поглаживают скулы, медленно ведут ниже. большим пальцем чонгук нажимает под нижней губой, оттягивая, запуская указательный и средний в мягкий рот, давит на язык. и тэхен понимает команду: втягивает щеки, погружая пальцы глубже, обсасывает и пропускает за щеку, легко проходясь зубами. ему не разрешали действовать самостоятельно, но тэхен хочет попробовать. он вытягивает пальцы, собирает языком блестящую влагу и целует костяшки, вылизывает ладонь, а в следующий миг не может глотнуть воздух, потому, что чонгук резко дергает его за ошейник к себе. — маленькая блядь, сколько же сценариев со мной ты себе придумал? — рычит чонгук и распаляется, набирает обороты, позволяя несдержанной агрессии вылиться наружу. — неужели ты думал, что я не узнаю? я видел твои взгляды, хен, каждый из них. я видел, как ты пялишься на меня, представляя себе всякое, — глухой шепот в самое ухо, и тэхена потряхивает. стояк болезненно ноет, смазка намочила кружево, и он стыдливо сводит ноги, когда чонгук усаживает его к себе на колени. — я знаю, что ты себе представлял в ванной, я видел, как ты впивался в меня взглядом, ты представлял, как сосешь мне. — пошел к черту, — на выдохе сквозь зубы, опираясь спиной о крепкую грудь, чувствуя, как возле шеи раздается рычание. кажется, он переборщил. а через секунду тэхена опрокидывают на кровать. чонгук быстро стаскивает облегающую футболку, стягивает и отбрасывает штаны, забираясь к тэхену, сжавшемуся в испуге. — знаешь, тэхен, тебя нужно научить манерам, — басит чонгук, а после дергает тэхеновы ноги на себя, подтягивая того ближе за лодыжки, задирая рубашку и обмирая. гребанное черное кружевное. гребанный ким тэхен. чонгук смотрит, как сочащаяся головка соблазнительно отодвинула тонкое кружево, как капли смазки блестят на песочной коже, как соблазнительно тэхен прикусил губу в ожидании. и у чонгука заканчивается терпение. он тянет ткань вверх, причиняя приятную боль, дразнит, но не выдерживает и пары секунд, разрывая и отбрасывая ненужное. подцепляет рубашку, дергая полы в стороны, слыша стук отлетевших пуговиц, стягивая ткань с желанного тела. тэхен стонет и ластится, напрашивается и блять. как же у чонгука стоит. он собирает смазку с живота, и, поймав мутный взгляд глаз напротив, медленно слизывает, напоследок ненадолго погружая большой палец в рот. грудной стон тэхена распаляет их обоих. границы стерты, и у обоих нет сил больше ждать. они хотели друг друга слишком долго, слишком сильно. — сними их с меня сам, — говорит чонгук, и тэхен быстро стягивает боксеры вниз, обхватывая ствол рукой и целуя соленую головку. он поднимает взгляд вверх, считывает с радужки похоть, слизывает саму ее суть вместе со смазкой и проходится по всей длине губами, увлажняя. чонгук вновь прихватывает рыжие пряди, сжимая, вынуждая откинуться на хрустящие простыни, закидывает тонкую лодыжку на свое плечо. он ведет пальцами по внутренней стороне бедра, и эти прикосновения обжигают хуже раскаленного железа. тэхен думает, что не выдержит. вот этого всего. сколько в нем чонгука? уйдиизменяпрошу чонгук кусает острые ключицы, кусает сосок, а после льет крем прямо на пах, тот стекает по бедрам, впитывается в простынь. когда чонгук входит, тэхен стонет свою самую высокую ноту. он останавливается, утихает, роняет голову тэхену на плечо, и его горячее дыхание вызывает дрожь и волну мурашек. тэхен чувствует перемену, он хочет снять с него все эти маски одну за другой, потому прижимается теснее и обнимает за шею; мышцы тянет от непривычной нагрузки, но он терпит, он должен. первый толчок медленный и на пробу, чонгук отстраняется, прижимает обе тэхеновы руки над головой и, придерживая правую лодыжку, толкается глубже. тэхен скулит и жует губу, прокусывает ее до крови, а после вновь стонет. ему настолько хорошо, что он боится попросту не выдержать. слишком много для одного человека. слишком для одного слабого тэхена. чонгук толкается неспешно, но сильно, придерживаясь своего ритма. вкладывает силу в каждое движение, оглаживает выступы ребер и сжимает напоследок бедро. — чонгук… — выходит нарочито громко, пошло, но так, как ему нравится, тэхен замечает это во взгляде, чувствуя приближающуюся финишную черту. — пожалуйста, — выговаривает почти по слогам, задыхаясь. — «пожалуйста» что? — голос чонгука меняется, приобретая сладостную хрипотцу, заставляя дрожать и жаждать. — не… останавливайся, — со стоном на выдохе, через несколько долгих мгновений, вызывая его улыбку. — я и не собирался, — рычит чонгук, закидывает съехавшую ногу выше, ускоряя толчки, и кусает гладкую кожу, прихватывая за ошейник, слегка придушивая. чонгук целует раскрасневшиеся губы, выдыхает в желанный рот, забираясь языком внутрь. вылизывает и прикусывает губу, чувствуя растекающийся металл и скорую разрядку. тэхен закатывает глаза и безуспешно хватается за смятую простынь, пальцы соскальзывают, и он хнычет, вынуждая чонгука толкаться сильнее. тягучая страсть оседает во взглядах, легкие наполнены запахом вседозволенности, лови и бери. и чонгук берет: долго, сочно, со вкусом. всего тэхена. душой и телом. заставляя выгибаться до хруста, раскатывая по простыням, разрушая и отстраивая заново. липкая жидкость забрызгивает живот, тэхен раскрывает рот в немом крике, и чонгук ловит его губами, впитывая, запоминая, догоняясь в несколько сильных толчков, запечатлев поцелуй чуть ниже ошейника, окольцовывая хрупкое тело, накрывая собой и одеялом. они подумают об этом позже, а пока к черту.