Важнее правды, честнее лжи

С бешено колотящимся сердцем, часто дыша, словно задыхаясь от быстрого бега, Кхуши резко распахнула глаза и уставилась на стены камеры, силясь понять, где находится, но одурманенная сном голова не желала ей помогать. Внезапное понимание обдало холодом, и девушка глубоко вздохнула, надеясь, что скоро все это закончится. Опираясь на казавшиеся непривычно легкими руки, она попыталась сесть, но тут же, охнув, завалилась на бок. Опустив глаза на опухшее посиневшее запястье Кхуши поморщилась, а затем вновь повторила попытку, стараясь не потревожить место ушиба. Нащупав шаль, оголившую плечи, она плотнее закуталась в нее и сникла под тяжким грузом воспоминаний... Ночь далась ей нелегко. В убогой комнатушке, которую с большой натяжкой можно было назвать уборной, что-то тихо шуршало, попискивая, и Кхуши крепко жмурилась, стараясь не думать о крысах. Слава Богине, здесь было достаточно светло, иначе темнота не оставила бы ей шансов сохранить те жалкие остатки благоразумия, что не позволяли отчаянно завыть в голос. Накопившееся напряжение выходило нервным ознобом, отчего Кхуши мерзла, несмотря на душную ночь. Привалившись к стене, она дрожала от страха и непонимания, и ей казалось, что камень вытягивает из нее остатки тепла. Спать здесь совершенно не хотелось, но выбора не было. Несмотря на случившееся, усталость давала знать о себе, вызывая тяжелую сонливость. Некоторое время Кхуши еще боролась с собой, а затем сдалась. Сбив одеяла в подобие гнезда, она зарылась в них так сильно, насколько смогла, и затихла, напоминая маленькую взъерошенную птицу, спрятавшую голову под крыло. Ей снился мучительный, долгий сон, в котором он брела сквозь густой туман, стлавшийся в предрассветной серости по бесконечному мосту. Тот терялся вдали, а Кхуши все шла, твердо зная, что в конце ее ждет нечто пугающее и невозможное. Она знала это, но отчего-то продолжала идти, слушая собственное рваное дыхание и глубоко утопая в молочно-белом киселе. Ноги месили его, разрывали в ватные клочья, а плотная, глухая тишина вокруг начала оживать. Вдруг из ниоткуда возник слабый плеск воды, бьющейся о сваи. Мелодичным звоном прокатился чей-то веселый смех, вспугнув туманное море. Отдаленные отголоски странных фраз ворвались в сознание неразборчивым эхом, разбежавшись мурашками по коже. Говорила женщина. Было нечто очень важное в ее словах. Меняющее многое. Главное. Ускользающее. Нежный голос искрился радостью, но Кхуши не разделяла этого счастья, вздрагивая от нехорошего предчувствия. Ей хотелось закрыть уши руками, чтобы не знать. Хотелось проснуться – прямо сейчас проснуться и больше не прислушиваться, пытаясь разгадать этот ребус. Но она продолжала идти и слушать. Шла, пока не ступила ногой в пустоту. Сорвавшись с громким криком, Кхуши упала в ледяную воду и... проснулась. Косые лучи утреннего солнца освещали мрачные стены. В слабом розоватом свете плясали пылинки. За окном виднелся край акварельного неба. В его голубизне растворялись нежные оттенки рассвета, но, грубо перечеркнутые чернотой решетки, они вызывали лишь тоску и печаль. Кхуши обняла колени и опустила на них голову, неподвижно замирая. Мысли копошились в голове глупыми бестолковыми насекомыми. Она пыталась вспомнить свой сон, но вместо этого думала о словах матери, ругавшей ее за то, что моет голову в четверг. Все знают, что это плохая примета, но Кхуши совсем забыла об этом, потерявшись в душевных метаниях и подготовке к чужой помолвке. Помолвка... Сердце остановилось на миг, а затем томительно медленно снова толкнулось в груди. Сообщили ли в Шантиван о случившемся? Знал ли уже... он? Больно, слишком больно. Лучше не думать, не вспоминать... Кхуши не знала, сколько времени прошло. Совершенно потеряв счет часам и минутам, она просто сидела, прислушиваясь к окружавшим ее звукам. За дверью слышались редкие громкие голоса. Доносившийся с улицы щебет птиц спорил с шумом проснувшегося города. Кругом кипела жизнь... Но не здесь, где время становилось вязким и липким, медленно превращаясь в желе. Кхуши чувствовала себя мухой, попавшей в ловушку и сдавшейся от бессилия. Лязгнувший засов лишь ненадолго прогнал оцепенение, заставив встрепенуться в ожидании. Надежда развеялась, как и едва заметный легкий дымок над жестяной миской с далом. Равнодушно скользнув по тарелке взглядом, Кхуши отвернулась от заспанного охранника в мятой форме, снова уставившись на клочок небесной лазури, уже набравшей сочную яркость. Нужно было еще потерпеть. Совсем немного, самую малость... Вскоре за ней пришли. Воспрянув духом, Кхуши вскочила на ноги и торопливо направилась к выходу. Следуя по коридору, она с облегчением думала о том, что все, наверно, закончилось, но вновь оказавшись на скрипучем стуле перед Серой мышью поняла, что слишком поторопилась. Вопрос- ответ. Вопрос-ответ. Она едва успевала переводить дух, разбираясь в хитросплетении сыпавшихся загадок и отчаянно сдерживая застилавшие глаза слезы. Но было еще кое-что, витавшее в воздухе ожиданием больших неприятностей. Кхуши чувствовала это по довольному выражению лица полисмена, вальяжно откинувшегося на спинку стула. Он больше не напоминал мышь. Он стал хищником, забавлявшимся со своей добычей, и выжидавшим, пока та ошибется. – Вы давно знакомы с господином Джа? – Нет. – А его семья? Вы знаете их? – Нет. – Как вы попали в дом Райзада? – Что? – не ожидавшая этого вопроса Кхуши, растерянно моргнула. – Как. Вы. Попали. В дом. Райзада? – мужчина повторил свой вопрос, отчеканивая каждое слово. – Кто дал вам работу? – пояснил он, подаваясь вперед. – Меня пригласила госпожа Анджали. – Где вы с ней познакомились? – Я работала у господина Арнава. – Он сам нанял вас? – Нет, я попала туда случайно. – Объясните. – Шьям джи помог мне получить место на складе, но... – Значит, вас отправил туда господин Джа? – Да, но... – Продажа кондитерской покрыла все долги вашей семьи? – Почти. Мы... – Господин Джа помогал вам материально? – Вы не даете мне договорить! – взволнованно воскликнула Кхуши, ощущая, что тонет в пучине невысказанной правды. – Отвечайте на вопрос. – Нет. Он просто снимал комнату в нашем доме. – Как я понимаю, вашей семье очень нужны деньги? – Они нужны всем. – Господин Джа оплатил лечение вашего отца? – Нет. Почему вы спрашиваете об этом? – Какие отношения у вас были с госпожой Анджали Джа? – Хорошие... – Что вы о ней можете сказать? – Ее нельзя не любить. Я очень к ней привязалась. – Но это не остановило вас. – О чем вы говорите? – с трудом выдавила Кхуши. Глядя в прищуренные глаза, словно ощупывавшие ее с ног до головы, она вдруг почувствовала, что офицер ей не верит. Голова закружилась. Мужчина задумчиво пожевал губу и неспешно произнес: – О том, что вы сделали ее вдовой. Шокированная Кхуши застыла, окончательно теряя связь с реальностью. Комната дрогнула и поплыла.

***

После разговора с полицией, завершенного с большим трудом, Арнаву страстно хотелось сбежать подальше, скрыться от фальши, исходившей от членов семьи. Он не знал, почему вдруг почувствовал ее мерзкий привкус на губах, но ни слезы осознавшей правду бабушки, ни обвиняющие причитания тети, ни молчаливая печаль Акаша не казались больше искренними и настоящими. Лишь горе Анджали — всеобъемлющее и бескрайнее – заслуживало его внимания, но и оно внезапно превратилось в тихую задумчивую грусть, в которую закрывшаяся от истины сестра не желала никого впускать. Это было к лучшему – сейчас, потому что все, что мог сделать Арнав в настоящий момент – это с огромным усилием удерживать кипящую смолу собственных эмоций. Она разъедала податливую, тающую оболочку тела, и он старался не дышать, не двигаться, даже не моргать... Все, что угодно, лишь бы не расплескать эту обжигающую гневную черноту, опасно колыхавшуюся внутри. Ложь, вытащенная на свет гибелью зятя, была слишком огромной и невыносимо гадкой. Она прошагала в душе грязными сапогами, растаптывая едва пробившиеся ростки какого-то теплого нежного чувства, не имеющего права на существование, однако упорно тянущегося к солнцу. Он не хотел даже задаваться мыслью чем оно было, но удивительно ярко чувствовал, как ломаются эти слабые побеги. – АСР? – Где ты была, Лаванья? – спросил Арнав, не отрывая тяжелого взгляда от глади бассейна. – Ты в порядке? – вопросом на вопрос. Легкие, едва слышные шаги, приглушенные мягкостью ковролина, переливающиеся водными бликами в такт. – Ты забыл? Ты же сам отправил меня с документами. – тихо сказала девушка, приблизившись, и осторожно взяла его сжатую в кулак руку. – Я уже все знаю... АСР, ты веришь в это? Веришь, что Чамкили могла так поступить? Арнав выдернул свою ладонь. Глубоко вдыхая, закрыл глаза. Смола почти истончила преграду, и сдерживаться становилось все труднее. – Здесь что-то не так... – задумчиво произнесла Лаванья. Сквозь первые язвы потекли жгучие зловонные струи. – Убирайся, – прорычал Арнав, резко обернувшись. Лаванья слегка отпрянула назад, испуганно глядя в потемневшие, бешеные глаза. – АСР? – растерянно пролепетала она. – Просто уйди. Лаванья исчезла так быстро, словно и не стояла рядом еще секунду назад. Ушла, выдернув чеку, и Арнав взорвался, швыряя ей вслед свою ярость. Разбившаяся ваза зазвенела предательством. Подлость рассыпалась оскорблением. Ненависть захлебнулась криком... Перед глазами стояли Шьям и Кхуши – синонимы этих слов, и что-то невыносимо стонало в груди, раздирая ее до крови.

***

Отвернувшись к стене, Кхуши смотрела на шероховатую поверхность облупившейся штукатурки, изрытую бороздами царапин и сколов. Она глотала и глотала чувство вины, застрявшее в горле склизким, вонючим комом, но оно продолжало выдавливать из души горячие слезы, стекавшие на жесткий тюфяк. Кем ее теперь считают в Шантиване? Если бы она только могла объяснить госпоже Анджали!.. Но она не могла. Как не могла и заглянуть в лицо Арнава, чтобы узнать, прочитать его мысли. Он смог бы помочь, она знала. Смог бы, если бы только она сумела убедить... Рассказать все, вцепившись в крепкое плечо. Спрятаться за его спиной. Он был сильным, а она... Кхуши всхлипнула, вспомнив, что не имела никакого права на его поддержку. Кто она для него? Мокрое пятно под щекой расползалось все больше, но несчастные слезы никак не иссякали. А папа? Мама? Буа джи? Разве могли они продать ее Шьяму?! Кхуши не раз слышала о таких историях, ставших почти нормой, но даже в страшном сне не могла себе представить, что это когда-нибудь коснется ее собственной семьи. Как они перенесут все это? Чем грозит им теперь такое страшное обвинение? Как? Каким непостижимым образом она сама стала убийцей? Последняя мысль совершенно не желала укладываться в ее голове. Выпирала острыми углами, причиняя боль. Сложившаяся ситуация выглядела не просто дико. Она была кошмарным гротеском, нарисованным чьим-то больным воображением. Версия полиции трещала по швам, но при этом Кхуши абсолютно не знала, как доказать обратное. Она била в гонг* слишком громко, слишком беспокойно, а время, обстоятельства, рассказы соседей и даже собственное украшение, ставшее уликой — все играло против нее. Дверь камеры лязгнула в очередной раз, но Кхуши даже не обернулась. Истощенная слезами, почти потерявшая надежду после допроса, она чувствовала себя полностью опустошенной, и теперь просто отдалась течению, погружаясь в апатичное равнодушие. На все воля Богини, разве не так? Значит, она и решит за нее. Но воля Богини стала насмешкой, прозвучав чужим недовольным голосом. – Эй, ты! Чего разлеглась? А ну, брысь! Подскочив от неожиданности, Кхуши вытаращилась на высушенную, будто выжженную дотла солнцем, женщину в дешевом цветастом сари. Упавшая с головы накидка открывала собранные в растрепанный пучок волосы с проседью, обрамлявшие лицо неопрятными прядями. Уперев в бока безобразно худые руки, она склонила голову в нетерпеливом ожидании. По всей видимости, женщина чувствовала себя здесь как дома. Легко пнув Кхуши грязной босой ступней с облупившимся на ногтях лаком, она заставила ее торопливо отползти в сторону в стремлении оказаться как можно дальше, а затем села, скрестив ноги. – Ты в первый раз, что ли? – спросила она, довольно потянувшись. Вжимавшаяся в стену Кхуши, не сводившая глаз со своей неожиданной компаньонки, быстро кивнула. – Ну, привыкай тогда. – Женщина насмешливо улыбнулась, показав удивительно белые зубы. – Знакомиться будем? Неуверенность не оставляла Кхуши, но она снова кивнула. – Вот и ладно. Малати, – представилась ее соседка. – К-кхуши... – Да не бойся, не обижу, – хмыкнула Малати, заметив нервозность девушки. – Рассказывай лучше. – Что? – Рассказывай, говорю! Все равно делать нечего. Кхуши вздохнула. Одиночество, еще недавно казавшееся горьким наказанием, вдруг привиделось ей утерянной благодатью.

***

К вечеру притихшая ярость неохотно убралась в свое логово, но еще продолжала скалиться, высовывая из темной норы злобную морду. Арнав попробовал отгородиться от нее заботами о сестре, важнее которой не было ничего. Но Анджали замкнулась, уставившись в пустоту, будто проживая заново свою счастливую семейную жизнь. Оставив на время попытки вытащить ее из горюющего кокона, Арнав попробовал переключиться на другие дела, хватаясь за любую возможность не думать. Решение юридических вопросов, связанных с похоронами, пришлось отложить. Выяснив, что разрешение на кремацию они получат еще не скоро, он отключил телефон, а затем внезапно остался наедине с собой. Шантиван скорбно молчал, оплакивая ушедшего члена семьи. Того, кого Арнав ненавидел сейчас, как никто другой. Того, кто разрушил доверие. Того, кто сдох под забором. Мысль об этой заслуженной участи вызывала удовлетворение – слишком слабое, чтобы успокоиться, но достаточное, чтобы вулкан притих. Раскаленная лава бурлила на дне, уже не решаясь подняться, хотя жар по-прежнему полыхал в голове оранжевым заревом мести, дымился гневом над разверзнутым жерлом ада, утробно ревел обещанием уничтожить... Убийцей оказалась Кхуши. Ее имя вгрызалось в память, вызывая злые слезы. Образ шел трещинами, хрустевшими болью. Неверие жалобно скулило, раздавленное неопровержимыми фактами, но упрямо поднимало голову, не желая сдаваться. – Брат? Могу я с тобой поговорить? Неуверенный вопрос Акаша за спиной рассек клубящуюся воспоминаниями тягостную тишину. Открытая дверь тихо стукнула о стену, распахнувшись еще шире. – Что-то с сестрой? – не оборачиваясь, бросил Арнав. – Нет... Она с нани. – Тогда не сейчас. – Но это важно! – Не сейчас, Акаш! – процедил Арнав. – Хорошо... Обреченность, прозвучавшая в ответе кузена, не вызвала ничего, кроме всплеска глубокого раздражения. Плевать. Он разберется с этим позже. Сначала – Кхуши. Он должен посмотреть ей в глаза.