Columbia

Ему хочется стать язем. Язь — это такая крупная речная рыба, предпочитает глубину и глинистое, слегка заиленное дно, коряги, прибрежные кустарники… Женя краем уха слушает Шевчишина, сидящего спиной к нему у окна и разговаривающего с кем-то из домашних по скайпу о радостях рыбалки. «Диалоги о рыбалке» здесь, в душной, запыленной Дакке звучат особенно экзотично. …Вот так бы залечь в прохладный ил и лежать там, впитывая в себя приятную рябь течения. Ему не хочется идти к себе, и это чувство кусает его, почти режет: он ощущает эту чертову боль физически. Так не должно быть, это неправильно. В номере его ждет Лена. Или уже скорее всего не ждет, ровно дышит во сне, накрывшись простыней до самого носа. Ему всё равно не хочется. Он до смерти устал бороться с собой и со своими внутряками. Завтра ему надо снова всех строить, улыбаться, решать тысячу организационных и творческих вопросов, завоевывать для них очередной город. Он — Женя Синельников, мега-режиссер, как говорят. На улице так возмущенно орет какая-то птица, что хочется заткнуть уши. …Завтра ему снова нужно смотреть на Неё. Его будит Олег, осторожно тормоша шершавой рукой: — Оставайся уже тут, Женьк, — вдруг смотрит на него так внимательно, что становится не по себе. — Ты чего? — преувеличенно зевая, вопрошает Синельников. Его оператор устало качает головой, сжимает губы и бормочет чуть слышно: — Долго так продолжаться не может. Он рассматривает паучка, сидящего слева на потолке, и вздрагивает от раскатистого звонкого смеха за стенкой. Женского. Её смеха. Когда конкретно это всё началось? С какого момента эти её тонкие танцующие руки, неподражаемый смех, вечные песни, острые скулы, эти её чертовы оленьи глаза стали так…цеплять его? Кругосветка? Да, пожалуй, когда-то в кругосветке. Он отчетливо помнил, как они судорожно готовились к Новому году в Намибии, вся их толпа куда-то бегала, что-то теряла, обрезалась ножами, лила перекись на раны, ржала друг над другом… Он тогда аж дернулся на своем скрипучем табурете от того, что вездесущий Шевчишин подсел к нему и процедил на ухо: «Закрой рот. И Лена звала тебя уже два раза». Он помнит этот окативший его тогда страх, ведь он реально на пару минут будто выпал из действительности, наблюдая, как Она сидит напротив, поет что-то из ABBA и строгает оливье. Ужас. Будто наваждение… Но самый пиздец случился пару дней назад, в этих долбаных тибетских горах, в Покхаре. Девчонки и раньше плакали от каких-то трудностей, бывало. Но в этот раз всё было иначе. Он видел, как её мутит от головной боли, и всё что ему хотелось, это избавить её от мучений, добавить её боль к своей. Шевчишин, который стал ей чуть ли не братом, вечером делал ей массаж висков, а он сам неуклюже топтался рядом, словно пионер. Потом её начало колотить от холода: «А может кто-то ляжет ко мне ещё? Мне так холодно, я здесь умру одна…» Ох, он бы лег, не раздумывая. Вместо этого, когда все уснули, он, сам над собой угорая, тихонько прошел в её комнату с еще одним одеялом и своим теплым джемпером. Регина ворочалась в коконе из тряпок и смешно ругалась себе под нос. Женя тихонько присел на ее кровать, укрыв свирепый кокон сверху. Та сразу же дернулась, вылезая на свет: «Кто здесь? Женька? Хорошо как, тепло стало…» За чувство, которое прожгло его в ответ до кончиков мизинцев, от этого едва слышного бормотания, он чуть не откусил себе палец. Ему сумасшедше, до одури, хотелось лечь рядом и прижаться к ней со спины. Вместо этого проговорил тоном, нетерпящим возражений: «Если ночью все равно проснешься от холода — наденешь вот это», — и, оставив около подушки джемпер, вышел из комнаты. Истеричные птицы в Дакке не давали ей спать уже час. Она вертела в руках черную мягкую ткань с биркой «Columbia». И улыбалась.