Чайные звери

Только человек больной, а может искалеченный мог представить их вместе. Наверное, это могла быть очередная жертва жадного до битв Зараки Кенпачи, бедняга, которому следовало бы обратиться за помощью к милосердному капитану четвертого отряда Готей 13, чудесному медику и просто красивейшей женщине — Унохане Рецу. Они были слишком разными, предельно далёкими. Его ярость и её ледяное спокойствие, его хриплое рычание и её тихий мягкий голос, его рваная форма и ее выглаженное, словно всегда новое хаори — контраст на контрасте. Но между тем диковатый капитан одиннадцатого отряда, переминающийся с ноги на ногу в кабинете Уноханы, не был плодом чьей-то не очень здоровой фантазии, здесь он был явлением вполне обыденным, пахнущим лекарствами, кровью и, что уж совсем странно, домом. *** Подрастали кактусы на белом широком подоконнике в кабинете капитана Уноханы, сновали туда-сюда заваленные по самые уши проблемами шинигами из её отряда: дом Кучики пару дней назад устроил вечеринку, главным блюдом которой было трудноопределимой формы печенье, коим и потчевали гостей. Уже на следующее утро половина Сейретея обнаружилась в палатах медотряда с сильным пищевым отравлением. Зараки Кенпачи не громил шинигами из других отрядов, не бегал по Сейретею с Ячиру на плече в поисках того самого верного пути, по которому скрылся очередной недобитый противник, а сидел на низком потрёпанном временем и молью диванчике хмурый и злой, что свидетельствовало о его очень неплохом настроении. В комнате царило улыбчивое, совсем не удручающее молчание, очень похожее на саму Унохану, которая пребывала сегодня в чудесном расположении духа. — Знаете, — обернулась она к Кенпачи, переставая разглядывать утренний пейзаж за окном, — Ячиру очень похожа на вас. Унохана села на стул напротив мрачного Кенпачи. Он молчал, упрямо вперив взгляд в пол, хотя в душе недоумевал: чего хочет от него эта бестия, прячущаяся за маской вечного спокойствия? Этим вопросом он задавался не в первый раз; он дичился её больших, тёмных по цвету, но очень светлых по настроению глаз, её полуулыбок и полувзглядов, одобрительных кивков и кактусов на окне, которые иногда даже цвели и выглядели в те дни, по мнению Зараки, крайне нелепо. *** Зараки Кенпачи всегда воин, никогда — мужчина, а потому эта чудаковатая особа смущала его, хоть он и не признавался в этом даже самому себе. Он стал ещё более непоследовательным и переменчивым: то целые дни проводил у бараков четвёртого отряда, то старательно избегал общества тихой, всегда одинаково вежливой со всеми Уноханы. — Да у неё удавка на шее, — отводя взгляд, недовольно говорил он, когда Ячиру от затянувшегося безделья начинала расспрашивать его обо всяких глупостях, интересных только ей одной. Хотя кислотно-розовая малышка понимала всё намного лучше своего воинственного друга и довольно посмеивалась, если вконец измученный Кенпачи поспешно сбегал от неё куда подальше. Например, в приёмную Уноханы-сан, ведомый туда её чарующим голосом, слегка ошарашенный собственным поведением. Потом он долго истуканом стоял там, смущая лейтенанта и веселя всегда энергичную Унохану. — А ведь он добрый человек, — улыбаясь, говорила она своему лейтенанту, сидя за чашкой бодрящего зелёного чая. — Правда, немного дьявол. Исанэ смотрела на неё с плохо скрываемым недоумением и в глубине души завидовала воину, который в один миг похитил сердце её идола. Сама Унохана, кажется, никогда не была такой красивой, как в минуты, когда стояли они друг против друга в узком коридоре: Кенпачи почёсывал давно небритую щеку, Унохана смотрела на него. Он старательно отводил взгляд, а она, всё также улыбаясь, внимательно изучала его изуродованное шрамами лицо. — Не красавец, — рычал он, а бесстрашная Унохана водила пальцами по его загрубевшим ладоням; мешались в воздухе запахи смерти насильственной и смерти неотвратимой, пахнущей гнилью; и пронзительный взгляд медика, больше похожий на рентген, был неожиданно холодным. Часто она касалась его шеи длинными тонкими пальцами: проверяла пульс. Тепло улыбалась, говоря, что сердце у него с норовом: то затихает, то скачет как сумасшедшее. Кенпачи в ответ скалился криво, Унохана же, милая, тихая Унохана, поправляя сбившуюся чуть набок косу, звала его пить полезный для сердца чай. Он почти всегда молчал, сидя с ней за столом и с неохотой потягивая остывающий отвар. Пусть этому занятию Кенпачи бы предпочёл яростный бой с каким-нибудь сверхсильным ублюдком, но женщина в белом, нагоняющем на него тоску хаори, больше похожем на больничный халат, держала Зараки подле себя: лёгким движением тонких бледных рук, непонятной, двусмысленной фразой, проникновенным взглядом, задевающим что-то внутри, наверное, рёбра или диафрагму. Смеялась над ним, а в глазах плясали настоящие черти. Ему отчего-то казалось, что она очень лесная: пахло в её кабинете хвоей, подгнивающей листвой, а ещё бродил по помещению забытый здесь навсегда запах тления и болота. Даже цвет глаз у Уноханы был странный, неприметный до безобразия, хотя глубокий — синий как небо тёплыми летними вечерами. Мужчина даже не замечал, что, когда их взгляды встречались, его руки легко подрагивали, сами тянулись к рукояти безымянного занпакто. Пусть её губы были плотно сомкнуты, но глаза горели, где бы капитанам ни довелось пересечься. Унохана то и дело звала Кенпачи на чашечку чая, он отмахивался, а по возвращении домой ему докучала слишком смышлёная Ячиру, радовавшаяся, кажется, за весь Сейрейтей. Иногда капитан Унохана заглядывала в бараки Одиннадцатого отряда, с интересом смотрела на ожесточённые бои шинигами — все эти шинигами были под стать своему капитану: смелые, безумные, грубоватые, кроме, пожалуй, Юмичики, хотя и тот был по-своему безумен и отважен. Был к месту в этой не-семье, не-команде — стае. Часто к Унохане подходил привычно легкомысленный капитан Кьёраку, всем известный пьяница и бабник, спрашивал, хрипло посмеиваясь, отчего так похорошела она, неужели кто-то похитил её неприступное сердце. Она прятала улыбку в ладонях, в то же время ища взглядом угрюмого демона с острыми пиками страстей на голове, хотя Унохане чаще казалось, что это просто первый опыт Ячиру в качестве парикмахера. Кенпачи же стоял в стороне, одним лишь видом выражая своё мнение о будущей судьбе красноносого подхалима — в Ад, на вечные муки. Унохана вновь улыбалась, чуть задиристо, и её тёмные глаза живо блестели, а Зараки Кенпачи раз за разом шёл в ненавистный кабинет за женщиной, шагающей по жизни на мягких волчьих лапах. Смешливая, пахнущая лесом Унохана Рецу смотрела снизу вверх на злого, недовольного жизнью и выходками соседских мальчишек ребёнка. И даже не казалось странным, что её порой боялись даже больше Кенпачи. Унохана в очередной раз думала, сколько же ему лет, но опять приходила к выводу, что ей всё равно. Неинтересно ей было, и сколько людей он убил за свою жизнь. Она брала Кенпачи за руку и долго изучала почти стёршиеся с ладони линии, опять раздражающе улыбалась своим мыслям, точно смеялась над ним, глупым, но Кенпачи мужественно терпел, зачарованный её почти болезненной красотой. — И на этом всё? — не выдержав, спросил он как-то раз, и Унохана впервые в его присутствии тихо рассмеялась. Пододвинув стул, взобралась на него и долго целовала Кенпачи в лоб. Потом мягко сказала, что на сегодня приём окончен. Он приходил к ней, наверное, тысячу раз. Она заботливо касалась старых неопрятных шрамов, обрабатывала какой-то пахучей мазью свежие. Всё гладила его ладони, видимо, желая узнать его и свою судьбу, но линии становились всё призрачней и незаметней, а завтрашний день маячил расплывчатой тучей над горизонтом. Кенпачи порой, отчего-то разозлившись, кусал губы Уноханы, и она, еле сдерживая улыбку, думала: «Какой милый мальчишка». *** Цвела одинокая сирень под окном, к запаху болотной гнильцы примешивался светлый воздушный аромат. Кенпачи всё хмурился, а Унохана сидела напротив и расплетала косу, в которой, по легенде, она прятала свои позабытые страхи и брошенные когда-то по неосторожности улыбки. Ветер шумел за открытым окном, пробирался под цветастую юбку сирени, иногда врывался в комнату и небрежно ворочал документы на рабочем столе, заглушая и без того тихое дыхание двух капитанов. Рядом с диваном, на котором расположился Кенпачи, размещался низкий столик, где одиноко стояла кружка с недопитым чаем. Они то и дело бросали на неё взгляды — встречались большие влажные глаза самой вежливой и волевой женщины Сейрейтея с глазами дикого, свободолюбивого зверя, — и тогда ещё одна улыбка исчезала в складках хаори. Зараки казалось, что он заглядывал в глубокие деревянные чашки, забывая даже удивляться возникающим в голове сравнениям. Забывая удивляться тому, что этот чай пронзительно-синий. — А мы всё в войну играем, — с сожалением сказала Унохана, перебравшись за стол и пересматривая документы. Кенпачи потягивал чай и задумчиво изучал лезвие меча, хотя в этом не было никакой необходимости: одна и та же молчаливая железяка, что с ней станется? Ценного в ней — одни лишь воспоминания, вот только сбежать бы от них… Унохана подняла на Кенпачи вдруг изменившийся, застывший взгляд, улыбка ещё играла у неё на губах. — Капитан Зараки, — она отложила в сторону папку со вчерашними отчётами, оправила висевшее на спинке стула хаори. — У нас были бы прекрасные дети, правда? Кенпачи подавился чаем и осоловело уставился на Унохану. Она рассмеялась, и почему-то Кенпачи был уверен, что этот вопрос был задан не просто так. А лейтенант Котэцу, стоявшая в тот момент под дверью кабинета с толстой пачкой документов под мышкой, в страхе поёжилась и начала в уме составлять список необходимых ей в будущем штучек для защиты от нечисти — два дьявола собирались свить своё гнездо под Сейретейским небом и заполонить Общество Душ маленькими бесятами, которые уж точно найдут общий язык с непоседливой лейтенантом Ячиру, будут улыбаться и пить порядком надоевший всем шинигами зелёный чай.