And
28 апреля 2021 г., 13:02
2020! - JAEHA 안았어야해 - JAEHA Run - JAEHA MAYBE - The Kid LAROI
— Школа гремит, — У Намджуна на языке ни одного упрека, он отчего-то, горит петардами веселых нот собственного голоса, — Твой уход из спорта такой эффектный, что меня лично попросили повлиять на тебя. Как друга и как главу школьного совета. — Как надзирателя, скорее, — Ответил Мин, отмахиваясь от этих влияний, которого не просят. Будто бы когда-то это с ним работало вообще. Полное идиотство. Где замешана личная выгода каждого. С уходом Юнги – школа теряла многие привилегии. Вот такое вот влияние по определению «одумайся». Проблема как раз в том, что Юнги одумался. Ким рассматривал холёное лицо Юнги, которое, похоже, уже стало чьей-то заботой. Которое усердно залеченное. Сквозь его силуэт проглядывало разгоряченное солнце. Жизнь казалась нескончаемой. В Юнги всё ещё кипело. Сильно. Твёрдо. С корнями. Но уже совершенно другое. — И что, ты уже начал? — Расслабленно спросил Юнги, уже давно не удивляясь тому, что со спины разношерстные люди рассматривали его больше положенного. Для этого всегда хватало причин. Не хватало пальцев этих глаз сосчитать. Получалось, что его жизнь волновала других больше, чем его самого. А когда она начала волновать его, получился масштабный резонанс общества. — Затаскают тебя, по всему, на что глаза закрывали, когда ты им с конкурсов и соревнований победы приносил, — Говорил Ким, влияя совершенно в обратную сторону, доведенную до упора ещё годами ранее, — Дай себя на растерзание во имя благ чужих, как говорится. Лично я не советую следовать народным мудростям. Такие себе наметки от старшего поколения. — Ещё как затаскают, мне на зло. Прощай преподавательская этика. — Тебя на ковре директора ждут по первому зову. — Плевать мне, времени нет, я теперь пока руки не сотру всеми возможными блиц тест-опросами, контрольными и прочей макулатурой, от преподов вряд ли выйду. — Стоило оно того? Ким глядел заискивающе, пытаясь просмотреть ответ на вопрос в чужих эмоциях, мимике, но этого и не нужно было. Юнги выглядел сумасшедшим. Улыбаясь. Улыбка была впечатляющей, оттеняемая кровоподтекам, проглядывающими вне пластырей и бинтов. Штрих на штрих накладываясь, делал его в своем счастье полным безумцем. Но его лицо. С этой эмоцией выглядело ещё более. Пугающим. Все движения, вся мимика, все его эмоции говорили признаниями в любви. Гордыми, открытыми, сильными. Намджун видел это всё, потому что знал Мин Юнги в разные периоды его жизни. — Ну пиздец. Ким Намджун матерился редко, но метко. Новый период жизни Мин Юнги – был цветущим. А шрамы затягивались.***
Юнги: Я заберу тебя.Хосок: Уверен? У меня занятия допоздна.
Юнги: Да. Забрал. Схватил. Ограбил на телесное тепло. Им зарезервированное. — Ненормальный, — Мило проворчал Чон, подставляя шею поудобнее. Владения ею сразу перешли в полноправную власть Мин Юнги. Уткнулся в неё, перебирая губами пульсирующие вены на ощуп. Перед ним живое, теплое, его. — Только если чуть-чуть? — Выговорил он еле-еле. В шею Хосока. Запуская судороги нервных окончаний по хрупкому телу, — А чуть-чуть – это когда ты у меня. У нас с тобой из нормального: по две ноги и две руки и всё на этом. Юнги давал привыкнуть к себе и своим заскокам, уча себя уважать границы Хосока, уметь слушать чужое личное на эмпатии. Чтобы собой не перетянуть дыхательные пути, которые в постоянном поиске кислорода. Чистого. Совсем других условий. Занятость Хосока оттягивала их второе свидание, экзамены делали своё дело, и Мин понимал и принимал ту серьёзность, в которую Чон возводил их отношения и решения по поводу всего ими строящегося. К сложностям нельзя подготовиться, даже когда знаешь, что их не миновать. Когда знаешь, что вас двоих для этих сложностей уже хватает. И они это признавали. А это уже, какая-никакая победа в определенных аспектах. Каждый из них имел свою фантомную боль от ран, собранных по дороге жизни, и сомнительный опыт их обоих – должен был притереться. Друг к другу. У Хосока свои посттравматические, дарящие сомнения вперемешку со страхом, о храбрости тут говорить не придется, дело не в ней, и не пожелаешь отпустить, забыть да простить. Тут доброта и чуткость до небес, которую каждый по кусочку норовил для себя вырвать. Плотью. У Чона подле себя ишемия души от каждого такого взаимодействия. И для Юнги, это перешло на передний план. Травмы Хосока выкорчевать. Он ведь сам всегда травмирующим был. Для людей. Когда Хосок травмирующимся. Людьми. Теперь Юнги вряд ли такое позволит. Остальным и себе в том числе. Особенно себе. — Ты ещё не был дома? — Задался вопросом Хосок, оглядывая школьную форму Юнги и явно тяжкий груз рюкзака. Мин отлип от чужой шеи, оставляя там кожу розами. Покрасневшую и расползающуюся лепестками ветьеватых сосудов, лопнувших от длительного воздействия его губ. Отслеживая оттоки этого вопроса. Оттоки его крови ведь уже отследил. Он, и правда, только сейчас вырвался со своих собственных занятий. Школа насела, как он и ожидал, в каком-то смысле не удивился, что всё произошло так. Все возле себя хотят удержать то, что помогает им достигнуть нужных высот по десятибалльной шкале и дальше. Не получается мирно – будет по-другому. По-другому для него – это блокада из нагрузки с остальных сторон, которые у них остались в пределах школьной дозволенности. Но и тут сложность была в затраченном времени, а не учебе. Юнги был умным парнем, и теперешние условия войной не ощущались. Загруженностью – да. — Нагрузки от преподавателей стало больше, — Обнял его Юнги, пробираясь крепкими руками под куртку и оглаживая большими пальцами спину сквозь рубашку, — Одобрений в действиях стало меньше. На этом моменте, можно было провести статическую иронию. Разрушение, коим был Мин Юнги, не имело никаких проблем, когда этим приносил пользу с уроном для себя. А когда начал строиться по новой, с пользой для себя. Получал урон извне, с целью подвести к новому разрушению. Своими преподавательскими руками. — Уход со школьных спортивных пьедесталов не даёт мне легкой жизни, поэтому даю отпор во всех вдруг взявшихся проверочных и контрольных. Могу тебя хоть каждый день встречать после школы, идеально графики синхронизировались, от души прямо. Мог им даже спасибо сказать. Пока головою своей в думах, время до Хосока шло мгновением. Даже усталый и занятый – всё лучше, чем терпеть эти минуты скручивающих порывов к нему. Мин забавлялся, и только после его слов, Хосок заприметил тянущую усталость во всём, что Юнги делал. — Похоже, обратный путь ни сколечко не легче, да? — Мягко говорил Хосок, пальцами проходясь по краям самоличных перевязок лица напротив, подводя какие-то выводы для себя, — Честно, но и это будет лучше, чем нахождение на этом пути. Лучше. Потому что теперь у него был Хосок. Ради которого строился, из-за которого строился и по причине которого не разрушится. По новой. Все воздействия извне были заранее нейтрализованы тем, что внутри. — Жизнь сама по себе легкой никогда не была, и после всего, я больше не буду терять время, — Серьёзностью смотрел в его глаза Юнги, чертя свои схемы, да так, чтобы сходились, — И до нашего второго свидания, у нас есть неплохие такие промежутки этого времени, которые я заприметил. Пока я ограничен по рамкам недобойфренда, предлагаю тебе совместные времяпрепровождения в штудировании учебников. А после мы можем стать парочкой ботаников. Хосок засмеялся. Ярко. Красиво. По-настоящему. Как только он умеет. — О да, теперь нам есть, чем заняться, — Трепыхал сердце Юнги, Хосок. Трепыхал силы идти дальше.***
Дни шли. Дальше двинулись и действия по влиянию на него. Юнги почти смеялся. Сипло. Разъедающе. Можно было дойти до звеняще натянутых тканей мышц, перетягивающих напряжение на себя, давящих связки горла. От того и смехом своим он давился и давил им остальных. — Невероятно, я впечатлен, — Он смотрел будто со стороны, если бы ситуация не была его, если бы и разбивая не свои тормоза,— Наверное долго вам её вызванивать пришлось. Ему, когда-то тогда, когда была нужна, отвечала неохотно. Не появлялась там, где родители, по сути, сами по себе появляются, в личных заинтересованностях, а не так, чтобы по указке. Дела, быт, занятость. И всё не им. Теперь это было лишь слабым воспоминанием, не взывающим больше, чем расслабленные руки в карманах, насмешку и хладность разочарования в своих выводах. Недоумение сплеталось с отторжением и желанием взять и растоптать их всех, как мог. Бесчувственно. Та горечь, которая осознанно возникла вследствие прожитого, попыток загладить эту помятую страницу. Сейчас, узнавалось, что она и порвана вовсе. И не пригодна хоть к какой-либо утрамбовки в книгу, под названием его жизнь. — Это просто серьёзная и веская причина прийти, Юнги, — Посмотрел на него директор, пока мать молча наблюдала за эмоциональной составляющей сына, наблюдала, всё, — И твоя мать также пришла к выводу, что уходить из такой масштабной карьеры, которую ты построил – не продуманное решение. Да он себе целую гильотину построил. Вот чем была эта карьера. Своими руками веревку с лезвием спустить. Чтобы дойти. До конца. Слепые ублюдки. Да бездействующая материнская любовь, не видящая ничего из того, что отражала его спортивная мясорубка. То, чем была его жизнь. Зато сейчас здесь, чтобы оставить его в этом. Видно хочет и правда. Чтобы до конца. Кто из них в этом кабинете был более смешон – сказать было точно нельзя. По мнению Мина. Все они вместе взятые и создавали центр комедии с мертвым закадровым смехом. Смехом Юнги. — Восприняла меня идиотом? — Смотрел на собственную мать, — Как пришёл к тебе, неужели подумала, что крутить мною можешь? Большего в моем приходе к себе не увидела? Но да, идиотом меня сделать и, правда, получилось, но не в долгосрочной перспективе, я приходил закончить твоё присутствие в своей жизни, которое было скорее отсутствием, а не дать тебе повод для новых. Улыбки его не было конца, такой неправильной в подобных обстоятельствах. Решил, что всё закончилось на неплохой ноте, пусть больной, но законченной, тогда, когда пришёл к ней. А она продолжила топить его в линчеванном разочаровании. И ей было всё равно. Он то понимал. Всё здесь понимал. И пришла зачем. И остальное всё зачем. Средства существования Юнги – его соревнования. Которые сейчас прекратятся, как и то, что из них вытекает. Родной опекун брать на свой горб лишка не хотел. За лишнюю жизнь отвечать не хотелось, пусть ты её и дала. Есть новая семья, есть новые дети. Старое пережито. — Отца пережила, и меня вместе с ним, возвращаться к похороненному как-то и не хочется, правда? — Весело пропел Юнги, угнетая всю атмосферу среди собравшихся здесь и дальше, было плевать, касалось кого что, а кого нет. Повествование страдало, и не до этого совсем. Быть последовательном в его случае – рыть себе могилу рядышком с отцом, вспоминая всё то, что было. Юнги отвечал своими эмоциями и тем, что моральные инвалиды сами в нем посеяли. Он же потом удачно себе всё перенял, взрастил и перепахал. И сам же стал моральным инвалидом. — Мин Юнги, не стоит так, — Заговорил мужчина в возрасте, сидя за своим директорским столом. Что, тронуло? Тронуло её, до лопнувших капилляров глаз. Но только от того, что ответственность свою чувствовать не хотелось. Она её и не чувствовала: — Что говоришь! Что ты говоришь! Директор школы, по всей видимости, пожалел о каждой своей мысли, которую воплотил, придя к этой ситуации. Заместитель и преподаватель по боксу шли по касательной, чисто перебрасывая взгляды с его матери и её нового мужа на самого Юнги. Оказалось, что за место одной проблемы, которую так им хотелось решить, всплыла совершенно другая. К которой никто из них не был подготовлен. Хотя. Правильнее сказать никто и не хотел быть готов к этому. Хотели решить проблему через семью, взрослых. А привели в действие сам её эпицентр. Юнги даже не слышал их. — Я думал понять тебя, отец же как-то понял, ещё подзаебался на этот счёт и забыл подумать, что тебе это может быть вообще не нужно, действительно, так и оказалось. Как я мог исключать такой вариант, да? Ведь родная мать. Так как же так? Да и отец был не меньшим дураком. Эгоистично упиваясь своими страданиями и любовью к его матери, забивая себя в жалостливую позицию по итогу. Зачем вообще Юнги был нужен в этой семье – непонятно. И у кого узнать? Даже его мать не знала, что загнанно смотрела, держась за предплечье нового мужа, наверняка ища поддержки. — Юнги! Она смотрела этим своим взглядом. Жертвы. Вот оно, вот какой взгляд это был. Как всегда. Когда-то это казалось чем-то, что поймешь, когда вырастишь. Просто дурак ещё до взрослых дел, эмоций и поступков. Решил, что выросли все. Что ситуацию перерос, и пора бы дальше. А нет. Мать просто умела играть в манипулятора и вовремя включать позицию главной актрисы. Да, правильно. Это было нужно. Чтобы понять, как и с кем жил то детство, чтобы понять, стоили ли те выстраданные дни, разломов, после ухода такого человека, как она. Подобных определений в детстве не существует. Есть мать, есть отец и есть последствия их действий. Действительность сталкивается с тобой со временем. Юнги заплатил сполна за всё, что имел. — А его зачем притащила? Чего боишься? Или кого? Меня? Получалось всё дерьмово, и семьей они были явно от слова «дерьмо». Кавалер матери двинулся на него, пока та зажалась вся, руками прикрывая рот в панике. И тот вроде хотел напереть, может собой, а может и под ситуацию, да и Юнги успел схватить за грудки. Но не ударить. Стряхивая спесь с нелепого защитника, напоминая, почему они вообще здесь. И в каком спорте хотят Юнги прикрыть. Как неуклюже выглядит хоть какая-то попытка пойти против того, кто с наградами и мертвыми душами за спиной. Тишина провисла, потому что Юнги медлил, его звание, и умения в бою превышали знатно, знали это все, оттого и замерли в полпути, не предполагая, что из этого выйдет и что они сделать должны. Преподаватель встал, но остановился, потому что остановился Мин. Хотелось раскромсать, хотелось выместить всё тогда забытое, выпотрошенное наружу. Трясло, от чего уже и не скажешь, взгляд плыл последним рывком холодящей злости, бесчувственно поданой с чувством. А он остановился. Потому что с чего-то, вспомнил Хосока. И всё это оказалось того недостойным. Рядом с Хосоком всё блекло. Эмоции Юнги затухали по сравнению с тем, что у него было к Хосоку. А там вся жизнь. Лучше, чем когда-либо. Чем достоин. Его глаза дернулись в сторону матери, у которой молчание и повторения его имени в разных интонациях – считались ответами на вопрошающие вопросы. — Если бы гнетущая меня истерика, подкатывающая ко мне в течение прожитой мною жизни, не была обезврежена раньше, человеком, который теперь для меня всё, — У Юнги хватка мертвецкая, у Юнги слова как последнее напутствие, поминальные, у Юнги внутри от Хосока теплее, чем когда-либо с людьми, — Я бы убил тебя. Я бы и сам убился. Намджун появился неожиданно, но специально, Юнги приход его заметил, когда чья-то рука на плечо легла и из-за спины раздался голос: — Нам пора. Извиняться за вторжение не буду. Тащя того за это плечо на буксире полном. Выцепляя его в очень подходящее время. Из погрома самого себя. Он не собирался в это возвращаться. Не собирался. И смысл этой фразы наложился поверх физических возможностей. Очнулся, когда взглядом встретил уличную витрину, запотевающую от его дыхания. Сам не осознавал, что бежал. Без верхней одежды. В лютую зиму. Намджун был рядом, отражаясь в витрине рябью. С его курткой в руке. А за витриной нелепость хуже, чем его мать в кабинете директора. Боже, ну серьёзно. — Какой розовый стол. Девчачий до ужаса, кто такое вообще покупает? Намджун тягостно вздохнул, тоже бежал: — Знаю я одного придурка.***
Юнги: Я купил тебе стол.Хосок: Что? Какой ещё стол?
Юнги: Мерзкий такой. Розовый. Тебе точно понравится.Хосок: Ты ненормальный. Розовый красивый цвет.
Юнги: Ненормальный – твоё любимое слово? Если бы он был красивым, то не пек бы мне глаза. Поправочка: Я ненормальный, потому что купил его сам, себе в квартиру. А не из-за того, что я не считаю его красивым.Хосок: Да, это же многое меняет. И зачем мне стол у тебя в квартире?
Юнги: Затем, что это начало в списке причин, по которым ты ко мне переедешь. Да. Не может быть у них нормальности, как у всех. Одна ненормальность на двоих. Взаимная.***
— Смеёшься? — Скосился на него Юнги, увидев в лице смешинок в многократном размере, Хосок вроде улыбку и прятал, да уголки его губ всё равно вверх. — Чуть-чуть? — Знал, что врать Мину бесполезно, когда ещё и голос от почти улыбки перехватывает, и проще уменьшить габариты действительности и спародировать Юнги. Ну, смеялся. Зато чуть-чуть. Как тут спокойно. Юнги в очках довольно забавный. Сразу никакой не боевой ковбой, а домашний милый паренек, уютный, ещё и за розовым столом Хосока, но это, чтобы к нему поближе, а так весь в книгах вместе с Хосоком. В разных. Они, похоже, серьёзно взялись за место в претенденты пары ботаников. — Так у тебя глаза от единственного розового элемента в доме спеклись? — Не выдержал смешка Хосок, отчего Юнги его со стула к себе на колени резко положил, щекоча из вредности. — Эй, ты, у меня всегда было зрение не очень, такое слабое розовое нечто для меня ничто, — Ответил Юнги, отбросив книжку на стол, удобнее перехватывая Хосока в свои лапы, — Кажется мне, из-за бокса оно пошло по наклонной. И опять. Юнги перед собой видел задумчивую меланхоличность, которая у Чона проскакивала время от времени. Может он и не говорил, но Юнги догадывался, с кем она была связана. — Знаешь, а мерзкий розовый тебе идёт, — Ухмыльнулся Мин, вырывая в свою сторону сморщенное в недовольстве лицо Хосока. — И как это понимать? Не то комплимент, не то оскорбление. — Ну, красишь ты этот розовый больше, чем он тебя уродует, поэтому тебе стоит поскорее дать мне зеленый свет и переезжать ко мне, тогда я смогу жить в собственной квартире в гармонии с розовым цветом. Хосок закатил глаза: — Я так и знал, что ты к этому ведешь. Юнги опустился лицом в его макушку, трепля волосы: — Просто твоё присутствие меняет всё, — Не целуя. Кусая. — Ты снова кусаешься! Это невозможно!***
Вместе с особенными полномочиями, упавшими в руки гнилостным яблоком, жалким куском величия в глаза других, которого, кажется, и не просил вовсе, в наборе идёт сертифицированная стена чужого не воплощенного, разрастающаяся в людях отторжением. К нему. Чимин, вроде как, выиграл два по цене одного. Чимин, вроде как, иронично встал на место Юнги. Принятие положения и чуждой философии, которую Мин представлял собой – внутрь так и не закладывалась. Даже встав на его место. Он искал путь всепонимания, от других и от себя. Но понял совсем другое. Раз за разом он оказывался в клетке соперничества, пастей, клыков, ран и стаи. Коллектив не был дружиной. Они прибивались друг к другу, чтобы идти против сильнейшего из них. Вот как оно было. И от этого, комок всего и разом, изнашивал его эмоции, скоро ими можно будет связать красивый шарф, повязав на шею, чтобы удушиться. Тяготами. К которым он не был готов. Детской глупостью лежала действительность, некогда являющаяся его реальностью. Он в соревнованиях искал твердости чести, честного достоинства и поставки принципов. А в итоге, оказалось, прибивался к слабым по натуре, видя их падальство – чистой монетой. Теперь претензии в их кругу к Мину не выглядели оправданными по всем полномочиям. Потому что на этот раз, Чимин увидел изнанку, оказавшись вне её, но и Мин Юнги не стал от этого выглядеть лучше. С псами он и обращался по-псински. А скольких он считал чертовыми шавками? Со временем, почти всех. У него выстроился мир своей иерархии, отстраненного отрицания всех. Он ему все ещё не нравился. Мин Юнги был силён собой. Скольким он пожертвовал ради этого? Видимо своей нормальностью, существованием только лишь в хлюпающей серости, прозябнув в трясинах такого круга общения. Или обращения? Привыкание меняет мир, Юнги повидал всего сполна, в одиночку. После, ему перестал быть нужен кто-либо. Сильные всегда ведут за собой тех, кто слабее. Юнги привык против всех сражаться. Научился держать удар, чтобы выживать в этом обществе. В собственном одиноком пути – он был сильнее их всех вместе взятых. Но слабости появляются у всех. И Чимин не хотел думать о том, кто был слабостью Мин Юнги. Сам по ней скучал, безумно, а жизнь сыпалась мимо собственных пальцев, его не хватало, и в этом был виноват сам Пак. Это больно. — Что, дерьмово уходишь? — Не вскинул и взгляда Пак. Юнги усмехнулся. Забирая свои вещи из шкафчика раздевалки. — Знаешь, почему говорят «Спасение утопающего дело рук самого утопающего»? — Нещадно глядел на него Мин, — Дело инстинктов и инерции. Утопающий тянет тебя на своё место, взбираясь ближе к спасению. Ты выбрал роль спасателя, но принося себя в жертву, будь готов терять и свою жизнь. Следом. Не хотелось его слушать. Слова били по Чимину сильнее кулаков. Так почему продолжал? — А ты? — Брезгливо спросил Пак, а в словах желание найти выход. Где все эти пути, которыми шёл ты? — А я не хотел быть ни тем, ни другим. Я и не был. Путь несомненной силы. В два счета выбил линейность повествования, чтобы быть выжившим. Не утопающим. Не спасателем. Выжившим. В социальных группах, где у каждого своя карикатурная роль, Юнги брал борозды правления на себя, меняя старый уклад ритма, к которому люди привыкли. Юнги жил, не выбирая ролей. Юнги ублюдок и мразь. Юнги волевой. Он не был ни тем, ни другим. — Так ты всё дерьмово бежишь? И в отличие от Юнги, Чимину было нечего ответить. В отличие от Юнги, у Чимина с упреком, с виной, с обвинениями от самого себя и своими же приговорами. — Бесишь, позвони ему, — Тогда то Пак и среагировал, глядя на Юнги истлевши, затронуто то, что табу совсем, и кровоточит, — Встреться, поговори, что угодно, но сделай уже, мне надоело наблюдать твои упоминания в его лице, когда с ним я. Он не знал, хочет Пак слышать эти подробности или нет, ему по большему счету похер, а вот на Хосока не похер, и решать эту меланхолию как-то нужно. Чимин и так знал. Просто потому, что за Хосоком всё равно присматривал, следуя со стороны. Переживая и не имея возможности эти переживания выразить. Увидеть что-то другое по отношению к нему во взгляде Хосока – страшно. Пак Чимин бежал. — Пак, я выбираюсь, из этого, — Юнги заглядывал прямиком в его глаза, — К нему. Туда. Наверх. Как давно мимика Юнги начала терять ломаность черт? Чимин не различал. Став поломанным сам.
