выдыхай

Промозглый зимний ветер проникал под тонкую ткань футболки, заставляя парня поёжиться от неприятных ощущений и дрожать, сминать и без того потрёпанный сигаретный фильтр. На небе не видно звёзд из-за, да что уж там – вообще ничего не видно, кроме пролетающего мимо вертолёта и плывущих серых туч, не предвещающих ничего, кроме снегопада. Наверное, в душе Юнги тоже ничего нельзя увидеть. Там просто пусто. Он втягивает никотин поглубже в лёгкие и почти не давится этой отвратительной крепкостью, позволяя сизому дыму заполнить лёгкие полностью и въедаться в них, потихоньку разрушая. Выдыхает медленно и чувствует, как в груди на какое-то мгновение даже легчает: всё-таки те, кто твердят, что курение не приносит облегчения, крупно ошибались – иногда, пусть и ненадолго, но становится как-то проще. Внутри что-то надрывно ноет и скулит, не даёт совсем расслабиться, напоминая гулкой болью о том, что всё далеко не хорошо и не легко. Мин опирается на балконную перекладину и вдыхает губами январский воздух, ощущая, как в области груди всё наливается свинцом и тяжелеет, раздувается, словно воздушный шар – ещё чуть-чуть, кажется, и он не выдержит, просто взорвётся с тихим «бум», оставляя после себя лишь сероватое облако из некоего отчаяния. Дышать сейчас сродни пытке: по факту внутри ничего нет, но он чувствует, как медленно тонет в ощущении беспомощности и совершенной ненужности, давится своими чувствами, не успевая даже подготовиться и продумать пути к отступлению. Чонгук врывается в его жизнь слишком внезапно и топит в себе, даже не осознавая этого. Этот нелепый школьник, который брат его лучшего друга, каждый раз улыбается мило и невинно, а внутри Юнги что-то с треском ломается. Не знает, как попал в эти сети, не ебёт вообще, как выбираться из такого – вот чему в школе не учили точно, однако отчаянно борется с запахом брюнета, что пропитал внутренности и въелся куда-то под самую кожу. У него взрослая жизнь мелькает перед глазами так же, как огни в ночном Сеуле, а мечты осыпаются вниз серым пеплом, только Гуку как-то плевать на всё это – у него в глазах надежда и вера в лучшее, а ещё бурлящая в крови решимость. Только у них шанс на счастливое будущее – один к сотне, и от осознания этого холод едва ли ощущается, а крепкие сигареты кажутся не такими уж противными. Лучше пахнуть ими, чем чужим теплом. Его медленно вдавливают в суровую реальность, точно как окурок в пепельницу, тушат в нём желание бороться за крошечную крупицу счастья, за тепло этого ребёнка, который младше примерно года на четыре. Юнги тоже хочет в какой-то мере заменять Чонгуку кислород и заполнять его собой, словно терпкое ментоловое, однако опасается за то, что этот шанс окажется всего лишь попыткой отравить ещё молодой организм совершенно ненужными, глупыми понятиями о любви и верности, загубить чужую молодость и украсть шанс на перспективное будущее с намёком на красивую жену и милых деток. Мороз неприятно кусает острые плечи, и пепельноволосый лишь отправляет окурок в жестяную банку из под колы, как и мысли о том, что, может, не всё потеряно. Лишь нехотя заходит в маленькую квартирку и растирает замёрзшие руки, продвигаясь на кухню, чтобы убить очередную ночь бессонницей с кофейным привкусом. Однако тянется за смятой в кармане пачкой и вынимает из неё последнюю сигарету, шаркает тишину звуком зажигалки и затягивается уже в тепле и почти уюте. Он просто не понимает, когда именно его лестница в небо – мечта о неплохой карьере продюсера и обустройство отношений с Серин – оказалась расшатанной стремянкой в виде кроличьей улыбки и протяжного «хён». Понимал ведь, что влечение, растущее с третьей космической скоростью, нельзя назвать здоровым или же просто нормальным, однако ничего поделать не мог, пока шёл по этому канату, кажется, уже не один. Мин понимал, что идёт совсем не так, как надо, но когда начал проваливаться в эту черноту с головой, понимая, что спасения не будет, то увидел, что Чон лишь машет ему рукой в знак приветствия и обнимает, как-то слишком отчаянно цепляясь за плечи. Юнги плохо, он давится этой атмосферой и едва ли успевает глотать наваливающееся с каждой встречей ощущение, что хочется позволять себе больше, чем неловкое молчание и смазанное рукопожатие. Кончики пальцев покалывало от желания прикоснуться лишний раз, вдохнуть запах поглубже, прочувствовать тепло каждой клеточкой, только он каждый раз одёргивал себя – знает ведь, что нельзя. Лишь прикусывал губу посильнее и сжимал кулаки, прожигая внутри себя огромную дыру и туша страсть, что ещё не выветрилась из пронизанного обыденностью и серостью тела. Электронные часы настойчиво показывают 2:57, а наполовину выпитая кружка кофе перестаёт манить содержимым. Пепельноволосый в голове прокручивает последнее воспоминание, связанное с брюнетом – они после этого разговора, кажется, не разговаривали толком уже около недели, но так ведь даже лучше, правда? «Я не хочу рыть могилу для двоих, Чонгук» стучало набатом в голове. «Прости за всё» ломало рёбра и заставляло осколки разлетаться по телу, больно впиваясь. «Ради бога, перестань мне сниться» - не просьба, а мольба о пощаде, потому что старший не может больше. Его крошит, словно мел о доску, но он отчаянно собирает себя по частям заново, пусть и теряя некоторые детали. Звонок в дверь разбивает тишину очень резко и неожиданно, только реагировать живо не получается вовсе – просто не сейчас. Мин причмокивает, ощущая во рту неприятное послевкусие от кофе и сигареты, а затем не глядя открывает дверь и замирает, кажется, вместе со своим сердцем сейчас. Потому что никак не ожидает увидеть запыхавшегося младшего на пороге своей квартиры. - Чонгук? – Юнги уже хочет выдать что-то в духе «проваливай отсюда, а», да только не успевает сообразить ничего, как холодные пальцы притягивают его за шею, а по коридору разносится звук закрывающейся двери. Гук целует отчаянно, впивается с жадностью в обветренные, искусанные губы и прижимает к первой попавшейся вертикали, обводя языком губы и посасывая их, заставляя парня если не стонать, то пропасть из реальности – точно. Старший не сопротивляется уже – слишком устал бегать и прятаться, поэтому приоткрывает рот и углубляет поцелуй, щекоча кончиком языка нёбо младшего и исследуя его, изучая каждый микрометр. Сейчас всё кажется настолько правильным, что боль в груди почти заглохла, оставив место лишь разливающемуся теплу и лёгкости. Влажно, горячо, хорошо настолько, что перед глазами пелена, а ноги подкашиваются от подступившей вмиг слабости, но ему не дают сползти вниз – лишь цепляют за бёдра и приподнимают, предлагая обхватить, прижаться посильнее, довериться. Юнги хочет довериться сейчас, когда хватается за чужие плечи и целует тягуче, оттягивая губы и мысленно умоляя о том, чтобы это всё оказалось сном. Он явно не захочет просыпаться. Чонгуку мало. Хочется кожа к коже, чтобы привариться друг к другу хотя бы на мгновение, хотя бы на эту ночь-утро. Разрывает поцелуй и дышит загнанно, смотрит в растерянные янтарные глаза напротив и лбом ко лбу, чтобы ближе и яснее. - Хён, без тебя не получается, - горячий шёпот куда-то в шею, а затем лёгкий поцелуй и желание распахнуть душу, словно подолы школьной рубашки, отдаться полностью, как он сейчас это делает, укладываясь на смятые белые простыни. Мин старается не забывать дышать, пока проводит по мягкой, наверняка ещё девственной коже, оставляет влажный поцелуй на ключице и мажет губами по направлению вниз, заставляя брюнета под собой поскуливать от приятных ощущений. Запускает руку в серые пряди волос и сжимает их, когда язык обводит сосок, выдыхает судорожно, уже готовясь сгореть прямо здесь, прямо так. Лишь просит ближе, глубже и правильней, когда старший наспех растягивает его, шепотом щекоча тронутую железом мочку. У Чона табун мурашек и ощущений туча, в которой наслаждение мешается с болью и смущением, только он сам виноват в том, что Юнги чувствует себя грёбанным Иисусом. Но тот лишь целует глубоко, пока медленно входит в младшего, у которого сейчас тьма перед глазами и желание брыкаться. Старший умоляет его потерпеть, пока размазывает каплю смазки по члену и массирует головку, отчего наружу вырывается предательский стон удовольствия. Чонгук не знает, поцеловал он пол в Аду или же коснулся рукой потолка Рая, но обхватывает бёдра Юнги своими и притягивает ближе, сжигая в лёгких последний кислород. И становится хорошо-хреново, когда Мин делает первые, слабые толчки, отправляя брюнета глубоко, к самому дну. Ощущения настолько сильные, что Юнги хочется вниз упасть: слишком узко, слишком горячо, слишком сносит крышу, слишком трепетно, потому что под ним парень дрожит и смаргивает подступившие слёзы. Старший сцеловывает их и сцепляет их пальцы, делая толчки глубже и рваней, заставляя Чона стонать уже от удовольствия. Гук хочет прикоснуться к себе, улететь в небо, которое сейчас тёмно-синее, грязное от туч и совершенно без звёзд, только пепельноволосый опережает его, надрачивая смазанно и быстро, пока сам вколачивается в тело, к которому раньше не имел возможности даже прикоснуться. Пальцы дрожат от переизбытка эмоций: кажется, что сердце сейчас у обоих остановится, потому что воздух один на двоих, и чувства – тоже. Он стонет мелодично, заглушая свой голос прикусыванием губ, коротко царапает затылок ногтями и уже сам подмахивает бёдрами, меняя на секунду угол направления и получая тем самым звёзды из глаз – удовольствие стреляет прямо в голову и заставляет выгнуться дугой. Темнота перед глазами, судорога во всем теле – подтянутый живот пачкается белёсой жидкостью, а сил остаётся ровно на то, чтобы сделать вдох-выдох. Легко и пусто ровно до тех пор, пока Мин не кончает с рыком и не приземляется рядом, смотря туманным взглядом куда-то сквозь. Юнги улыбается слабо, пока поправляет взмокшую тёмную чёлку и наблюдает за тем, как мерно вздымается грудь Чонгука. В душ они тоже идут вместе, на ватных ногах. Когда они ложатся на кровать, младший тут же проваливается в сон, одетый в наспех найденную одежду хозяина квартиры. И Юнги кажется, что сейчас тот очень похож на ребёнка, который свернулся у него под боком и сопит так сладко, что в груди что-то вновь тяжелеет. Он целует Чона в висок и уходит на балкон, чтобы проветриться после душа. И покурить. Только сигарет не оказывается, а на улице ещё холоднее, чем было до этого, отчего рука сама с силой сжимает ещё влажные волосы и оттягивает их с силой. Его оборона треснула, лёд тронулся, а Чонгуку теперь кашлять его смолами – он поддался, дал надежду, зная о не радужных последствиях. Никто ведь не поймёт того, что будет между ними, вряд ли кто-то это примет, на самом деле. Конечно, можно идти против всех и плевать на их мнение, но разве так будешь долго счастлив? Однако об этом он подумает позже, когда выспится, скажем, когда сможет вдоволь насладиться этими моментами, что у них двоих сейчас есть. На душе становится как-то по-особому тепло и хорошо, когда он видит глаза Гука и его добрую, кроличью улыбку. - Хён, закрывай окно – холодно же. Мин лишь укладывается рядом и обнимает младшего, накрывая того чуть ли не по самую макушку одеялом, согревая. Он сам уже тлеет рядом с брюнетом, вдыхает посильнее запах шампуня и жмурится, потому что в лёгких совсем место не остаётся, но ему плевать на то, что тяжело и что он просто может в любую секунду взорваться. Чонгука не хочется выдыхать.