touch

Troye Sivan - Touch

Чонгук крупно попал. Он вовсе не хочет слышать этих пошлых шлепков заведённых, покрытых испариной тел и пронзительных, слишком громких стонов очередной девушки. Не хочет видеть, как ещё одна из многих скачет на Хосоке сверху и цепляется за его плечи, кусает свои губы и насаживается с каждым разом всё сильнее и сильнее. Не хочет видеть, как брат кусает с остервенением её шею, как крепко сжимает бёдра, помогая поддерживать темп, как прикрывает глаза от удовольствия и сжимает губы в тонкую полоску, стараясь не срываться на стоны. Для него ведь это очередная игрушка, которая потом уйдёт, вся истерзанная, но довольная, словно это не её только что использовали, будто она тут веселилась. Гук не хочет видеть того, что открылось ему с лестницы второго этажа, но и уйти не может, потому что слишком. Слишком горячо, слишком близко, слишком хочется быть на месте этой бабы, которая старается угодить «оппе», лишь бы тот подарил ей больше наслаждения. Чону противно от того, что чужие руки скользят по телу брата, чужие пальцы сжимают его пряди и чужие губы что-то шепчут на ухо. Тела блестят в золотистом свете ламп, но всё, что видит перед собой Чонгук - это соблазнительно напряжённые руки и подтянутое тело родственника, готовое вот-вот зайтись предоргазменной судорогой. Только вместо полуприкрытых век и дрожащих ресниц – туманный, опьянённый волной наслаждения взгляд прямо в глаза Чонгуку. А затем рычащий стон и последние яростные толчки, заставляющие девушку неестественно прогнуться и вскрикнуть. Противно. Хосок пытается унять бешеное сердцебиение, потому что только что кончил, глядя собственному брату в глаза. И кажется, получил от этого больше удовольствия, чем от всей этой часовой скачки какой-то очередной девушки с курса. В жар бросило почти сразу, вот только капли пота, бегущие по спине, неестественно холодные и отрезвляющие, заставляющие вернуться в реальность, которая встречает чужой головой на плече и сладкими, приторными духами, сразу же бьющими в нос. Пора останавливать эту карусель. У Чонгука ни желания, ни сил после просмотра живого порно, а посему он просто падает на кровать и почти засыпает, прокручивая в голове изображения искусанных, поблёскивающих от слюны губ и прикрытых глаз, сильных рук с проступающими от напряжения венами. Кажется, подумай он об этом ещё минуту – звуковое сопровождение обеспечено, а запах сандала разнесётся по комнате и заполнит собой лёгкие медленно, но верно, не оставляя внутри и грамма кислорода. Когда он изъявлял твёрдое желание жить со своим братом в его доме, то не думал, что всё будет настолько тяжело: находиться непосредственно рядом, пить порой из одной кружки, а вечерами сплетать конечности во время просмотра фильма – всё это отдавало набатом в виски и заставляло сердце биться в разы сильнее. Нездоровая, ненормальная и необъяснимая тяга к Хосоку росла в геометрической прогрессии, путала и не отпускала. Хотелось касаться тронутой солнцем кожи каждый раз, когда старший выходил из душа в одних домашних штанах, запускать пальцы в волосы и сжимать их легонечко, когда тот клал голову на колени. И просто кончать от того, что горячее дыхание могло опалить самое эксклюзивное место на теле молодого парня, недавно лишь закончившего старшую школу. Для Гука его брат был тем самым запретным плодом для Адама и Евы, только не поддаться искушению в тысячи раз сложнее, особенно, когда они нечаянно сталкиваются в коридоре, а младший незаметно втягивает поглубже запах тела брата и мечтает оставить на ключице влажный поцелуй. Он уверен, что кожа у Хо сладкая и будет бархатом щекотать подушечки пальцев, плавиться от прикосновений, словно молочный шоколад в полдень. Жаль только, что почувствовать всё это нет никакой возможности. Раза три в неделю от старшего пахнет женскими, ужасно сладкими и резкими духами. Примерно тогда же на его шее расцветают мелкие розоватые засосы, а голос чуть хрипит после громких стонов. Именно в такие дни он зависает в душе дольше обычного, запирается в клетчатую рубашку, застёгивая ту на все пуговицы, и устало заваривает себе мятный чай. Он никогда не говорит Чонгуку о том, что, возможно, ему ужасно всё это надоело, что он хотел бы чего-то – кого-то – постоянного и тёплого, не обсуждает с ним очередную пассию. И уж тем более не высказывает ему о том, что она слишком пронзительно визжала ему на ухо или исполосовала ногтями всю спину. Младший понимает всё, кажется, без слов, когда приобнимает сзади и целует в затылок, а потом уходит, оставляя брата одного разбираться с тараканами в голове. Ему самому больно слышать стоны Хо вперемешку с чужими, противными такими. Однако каждый раз запирается в своей комнате и слушает это, пытаясь сосредоточиться только на одном голосе. Он рукой проникает под резинку домашних шорт и поглаживает уже возбуждённую плоть, прикусывая губу. Массирует головку большим пальцем, пока постанывания и тяжкие вздохи Чона-старшего не становятся громче, а затем проводит по всей длине и давится воздухом. Хочется ощущать не свою руку и не слушать стоны где-то за стенкой: хочется близко, горячо и влажно, прямо здесь и нигде больше. И желательно прямо сейчас, потому что Гук уже готов – дрочит размашисто и голову закидывает в предоргазменной судороге, когда слышит протяжный рык хёна. Дышит рвано и жадно втягивает нагретый до невозможности воздух, а затем вылетает в душ. И так каждый раз было, но сегодня что-то явно пошло не в ту степь, потому что Чонгук всё прекрасно видел и почти даже почувствовал, а затем провалился, когда позорно спустил от одного зрительного контакта с Хосоком. Тогда его пятки сверкали так ярко, что даже на Марсе было видно. Оставалось только надеяться, что завтра просто не будет никаких расспросов и упрёков, потому что иначе младший не выдержит. Только сон почти не приходит, как и ощущение того, что он вообще заснул: кажется, что всю ночь проворочался в попытках поудобнее устроиться, а в итоге заработал ломоту во всём теле и неимоверное желание просто встать и что-нибудь сделать. Он спускается на кухню и понимает, что на часах жалких пять утра, за окном противно щебечут птицы, а на одном из стульев сидит Хо, потягивая из чонгуковой кружки с Айрон Мэном кофе. Кажется, тишина между ними натянулась струной, в особенности, когда их взгляды столкнулись снова, только старший первым отвёл взгляд, пряча его где-то в быстрорастворимом напитке из старых запасов. У младшего мурашки пробегают по спине от серьёзного хёна, а ещё желание поцеловать подскакивает до небес, потому что красивый, зараза. Но лишь с отчаянием давит в себе эти посылы, присаживаясь на стул рядом и заваривая себе какой-то чай с фруктовым ароматизатором. - Чонгук, - его имя сейчас звучит, как смертный приговор и гром среди ясного неба. Чон-младший вздрагивает, но со спокойным лицом продолжает макать пакетик в горячую воду. - Да, хён? - Ты ведь понимаешь, что это неправильно. Понимает. Он уже давно всё прекрасно понимает. Хосок имеет полное право считать его извращенцем, который подглядывает за родным братом во время изучения нового женского тела от и до. Так, пожалуй, будет гораздо легче, пусть и чуть обидно. Кивает головой в знак согласия и делает глоток, не замечая, как Хо приближается, мажет губами по ушку и шепчет: - Родители нас не поймут, если узнают. Старший прикусывает мочку и оттягивает её, заставляя Гука судорожно вдохнуть побольше воздуха. У него внутренности узлом завязываются, а руки предательски трясутся и опускают кружку на стол, так и не поднеся её к губам. - Хосок, ч-что ты..? – его в дрожь бросает, когда чуть влажные губы мажут по чувствительной коже на шее. - Я не знаю, чего я хочу больше: наказать тебя прямо на этом столе за то, что подглядывал, - прикусывает кожу на шее и опускает руку на чужое-родное бедро, ведя вверх по внутренней стороне, - или похвалить за то, что так умело сдерживался. Чонгук вздрагивает мелко, когда ощущает тёплую ладонь брата на своём члене, поворачивается к нему и замирает в ожидании, потому что Хосок непозволительно близко сейчас для родной крови. Он поглаживает свободной рукой щёку младшего и осторожно чмокает того в нос, останавливаясь в миллиметре от аккуратных, чуть пухлых губ, обжигая их горячим дыханием. - Только не кусайся, прошу… - шёпот, едва ли слышный, потому что сердце замирает, а мысли путаются. Всё становится очень хорошоплохо, когда Чон-старший мягко целует и пальцами – господи, этими невыносимо длинными и тонкими, идеальными пальцами – цепляется за мягкие пряди цвета вороньего крыла. Просто не думает ни о чём, когда продолжает сминать губы своего братишки в нежном, мучительно долгом поцелуе, когда втягивает нижнюю и посасывает её, а затем и вовсе теряется, когда Чонгук углубляет его, сплетая языки и томно мыча что-то. Старший лишь ухмыляется, а затем начинает потирать возбуждение Гука сквозь ткань домашних шорт, заставляя выгнуться и соприкоснуться, грудь к груди. Младший не наглеет, нет, просто устраивается поудобнее на коленях брата и ёрзает, задевая чужой член аппетитной задницей. Горячие от возбуждения ладони медленно проникают под свободную футболку и поглаживают рельефный, подтянутый торс, однако Гук знает, что нравится брату больше, чем покручивание напряжённых сосков. Он с громким причмокиванием отрывается от чужих губ, а затем целует место за ушком, на что получает шумный выдох и руки, моментально сжимающие собственные соски. Перед глазами показываются маленькие звёздочки, дышать становится очень тяжело – слизистую просто сжигает воздух между ними. Старший рычит, когда Чонгук в очередной раз задевает его член, поэтому подхватывает того под бёдра и усаживает на стол, попутно закидывая их кружки куда-то в раковину. С Хосоком такие шутки уж точно не пройдут, и он сейчас докажет это. Грубым поцелуем, стянутой футболкой, тоже отправленной куда-то в сторону кружек, засосом на ключице, натягивающей сладкую кожу, приспущенными одним движением шортами вместе с боксерами. Младший на всё это лишь прикусывает губу и мычит, потому что внизу уже давно приятно тянет, а член ноет от того, что хочет почувствовать ласку. Хо обхватывает пальцами возбуждение и размазывает выступившую каплю смазки большим пальцем, массируя уретру и задевая уздечку. Гук откидывается на стол и, судорожно вытряхивая себя из остатков одежды, разводит ноги шире, открывая хёну вид на всё то, чем природа наградила. Едва ли получается сдерживать стоны, отчего он краснеет и отводит взгляд, затем и вовсе падая на гладкую поверхность спиной, потому что старший обводит языком головку и аккуратно посасывает, в то время, как один из пальцев, перепачканных естественной смазкой, массирует сфинктер. Кажется, Чонгук сейчас умрёт прямо так. От счастья. Руки трясутся, а стон становится выше и протяжнее, когда палец входит полностью и двигается внутри него, вызывая кучу неоднозначных ощущений, которые теряются на фоне влажности в районе паха. Хосок заглатывает уже наполовину, стараясь преодолеть рвотный рефлекс, хотя и получается из ряда вон плохо. Он и сам уже стонет, посылая вибрации по налитому кровью органу, заставляя юное тело дрожать и отзываться на столь приятные ласки поджатыми пальчиками на ногах. А затем добавляет второй палец, когда понимает, что младший расслаблен и привык к ощущениям чего-то внутри себя. Дрожь усиливается и кажется уже предоргазменной, когда пальцы находят заветный бугорок и мягко надавливают на него. Чонгук прикусывает собственную фалангу на пальце чуть ли не до крови и дышит часто-часто, совсем кончаясь от этих пыток. В висках стучит кровь, не заглушая весь мир вокруг него, а перед глазами тёмная поволока. Кажется, он уже сознание теряет от перевозбуждения, поэтому и не замечает совсем, как в него помещается уже три пальца, а сам он добровольно на них насаживается. А затем заходится в немом стоне, кончая едва ли не Хосоку в рот. Старший ухмыляется лишь, а затем придвигает обмякшее, покрытое испариной тело своего любимого братишки и приставляет головку к разработанному входу. Медленно и плавно входит внутрь, выбивая Гука из колеи, потому что ощущения острее раз в десять. Больно до проступающих слёз, однако он не пытается вырваться – лишь обхватывает бёдра старшего, притягивая ближе и заставляя тем самым поскорее войти на всю длину. Гук хватается за руки хёна и дышит загнанно и тяжело, а затем привстаёт самостоятельно и обхватывает чужую шею ослабшими руками. Целует коротко и просит. Хо не может отказать своему братику. Он делает несколько пробных, коротких толчков, наслаждаясь узостью юного тела, а затем хватает Чонгука под бёдра и втрахивает в ближайшую вертикаль, лишая того даже шанса оставить в лёгких немного воздуха. Младший лишь сжимает волосы на затылке брата сильнее, чувствуя, как стена неприятно царапает кожу на спине, однако всё, что он может – считать звёзды перед глазами и постанывать тихо на ушко старшему, то и дело прикусывая мочку, на что получал сдавленно «ох», а иногда и чувственное «ах, Гукки». Толчки становятся резче и быстрее, глубже, а Гук уже чувствует, как в глотке пересыхает и как он начинает просто хрипеть. Чон-старший натыкается на его губы и утягивает в развязный поцелуй, пока они меняют одну локацию на другую – диван оказался самым подходящим местом. Требуется всего пара действий, чтобы он превратился в подобие кровати, а затем пара телодвижений, чтобы возобновить утраченный ритм. Хосок хватает младшего за бёдра, с силой сжимает их и оставляет синяки, пока набирает бешеный ритм и заставляет Чонгука выгибаться дугой и неприкрыто стонать, царапая чужой затылок и цепляясь за проступающие лопатки. Так близко, кожа к коже, горячо и хорошо. Младший тает, словно восковая свечка от огня, плавится и вообще весь сгорает дотла, пока его окутывает запах тела старшего брата вперемешку с запахом сандала, таким ярким и туманно-мускусным, особенно сейчас. А когда Хо попадает точно по простате, то не может сдерживаться и уже собирается хрипло зарычать от второго оргазма, кружащего голову, но ему не дают – затыкают поцелуем и наполняют горячим семенем. Старший выходит медленно и падает на спину рядом с братом, понимая, что вообще-то, он только что трахнул Чонгука. Вообще-то, ему даже понравилось. И он хочет ещё. - Мне это сейчас не показалось? – слышится хриплый голос справа. - Ты о чём? – Чон не может сейчас думать от слова совсем – у него Вселенная уплыла. - Ты меня нагнул? А затем хён не выдерживает и приподнимается на локтях, смотря на младшего с огоньком в глазах. - Это я тебя похвалил за послушание, - наклоняется ближе к ушку. – Устал слушать твои тихие стоны за стенкой. По телу опять лёгкая дрожь, а затем немой вопрос во взгляде. Хо лишь хищно скалится. - Значит, настало время для наказания.