Точка невозврата

Когда это происходит в первый раз, они уже несколько месяцев время от времени спят вместе, и Англии вдруг кажется, что неплохо бы заключить на этой почве какой-нибудь взаимовыгодный договор, о чём он в как можно более ненавязчивой форме и сообщает России. Кухня подмосковного дома окрашена весёлым лимонным оттенком солнечного света, и кажется, что никакие тревоги больше никогда не могут их коснуться. Такая маленькая и славная мимолётная жёлтая иллюзия. Брагинский у плиты готовит завтрак и что-то весело напевает себе под нос, обстановка самая миролюбивая. Тем сильнее удивляют Кёркленда следующие слова. - Мы не встречаемся. Англия давится чаем, но стремится поспешно это скрыть, раз уж Россия так удобно стоит к нему спиной. Судорожно дёргает плечами, смахивает набежавшие на глаза от секундного удушья слёзы и насмешливо (только капельку хрипло) отмечает: - Мы трахаемся каждую неделю, если не чаще, приглашаем друг друга в гости, а ещё ты прямо сейчас готовишь мне завтрак. Я уверен, что именно это и называется «встречаться». Или ты застрял в Средневековье? Россия чуть более напряжённо хватается за сковородку. Мимолётный жест, но Артур успевает его подметить и выпрямиться на стуле – века вражды им ещё не забыты. Даже если Иван при ближайшем рассмотрении кажется лапочкой, в глубине его таится тот самый хладнокровный убийца, которого каждый видит в нём при первой встрече. - Никудышный из тебя джентльмен, Англия, вся пиратская сущность так и лезет наружу, - Брагинский вдруг резко разворачивается, держа за ручку раскалённую сковородку, и Кёркленд сам не понимает, как вскакивает со стула и одним движением выдёргивает из потайного кармана в рукаве кинжал. На несколько секунд они застывают, сверля друг друга взглядами, будто злейшие враги. Затем Россия усмехается и слегка нервно передёргивает плечами, продолжая диалог: - Вот поэтому, Артур, мы не встречаемся. Завтрак готов. Англия опускается назад на стул, и ему кажется, что он жутко покраснел. Хочется что-то сказать… нет, надо что-то сказать, только правильные слова никак не идут на ум. Конечно, Кёркленд на словесные перепалки мастер, только вот сейчас кажется, что любая реплика будет звучать оправданием. Иван ловким движением выкладывает половину яичницы на тарелку и, ловя мимолётный взрывоопасный взгляд любовника, метко заканчивает беседу: - Кажется, в Средневековье застрял не я один, мм? *** - Мы не встречаемся, - заявляет Россия и поправляет шарф, будто проваливаясь в него ещё больше и явно намекая на то, что не имеет ни малейшего желания продолжать беседу. Англия молчит, не желая вмешиваться – он ещё помнит тот диалог на кухне и мысленно готовит аргументы «за», чтобы потом устроить с Брагинским серьёзный разговор. Разборки на публике – да ещё и столь жадной до сплетен – никому из них не нужны. - Вот как? – удивляется Бонфуа. – Но, mon ami, я был уверен, что… - Не встречаетесь? – нагло перебивает француза Америка, заставляя того послать полный укора и неприязни взгляд в сторону «героя». – То есть, я сейчас имею полное право пригласить на свидание, например, Россию, и мне никто ничего не сделает? Полный восторга перед подобной безнаказанностью голос. Разумеется, это камешек в огород Артура, но сейчас, после того, как он фактически подтвердил, что не встречается с Иваном, возражения и обещания заколдовать будут смотреться крайне неуместно, даже глупо. Всё, что можно сделать, – недвусмысленно сжать кулаки и мысленно обругать Брагинского последними словами за то, что поставил их обоих в столь неловкое положение. - Я сделаю. Краником по башке, чтобы подобные – кхм – умные мысли больше на ум не приходили, - во все стороны от России расползается злая синяя аура. Даже Бонфуа при виде неё спешит отойти чуть подальше, но Англия усилием воли заставляет себя остаться на месте – всё в порядке, это всего лишь Иван, его Ванька, который любит ужасно сладкий чай и целоваться, пока не заболит голова, он просто не в состоянии причинить Артуру зло. К тому же, отличный шанс доказать, что, несмотря на усиленное отрицание Брагинского, что-то между ними всё же есть. Ну и полюбоваться на изумлённого такой смелостью Америку, разумеется. Впрочем, к чести Джонса, он быстро возвращает на лицо извечную белозубую сверкающую улыбку – такая яркая, что аж тошнит при взгляде на неё. - Я к тебе со всей душой, Раша, а ты!.. Непорядок! - С героями не встречаюсь, - отрезает Россия, которого явно передёргивает от этого прозвища, от этой ситуации и от этого Америки. Зарывается носом в шарф, глубже, глубже – столь явное выражение неудобства, что Англию невольно перекашивает от настойчивости Джонса и его непонятливости. Бывший воспитанник тем временем подходит ближе к Ивану и одаривает его очередной приторно-сверкающей усмешкой: - Для тебя, детка, я готов быть кем угодно! Нет, больше это терпеть Кёркленд явно не может. Даже не потрудившись скрыть проступившее на лице презрение, он вступает в разговор: - Я был уверен, что ты сказал «например». Это подразумевает столь откровенные приставания, или ты просто хронически невыносим? - Арти, только не говори, что ты ревнуешь! Англия уже открывает рот для язвительного ответа, когда Америка неожиданно обмякает и с громким стуком падает на пол. Россия прячет кран за спину с невиннейшим выражением лица, подразумевающим его полную непричастность к произошедшему, и поясняет: - Ужасно плохо быть надоедливым и не понимать с первого раза слова «нет». Я ни с кем не встречаюсь – и точка. Ах, да, судари, учитывая напряжённую ситуацию в мире… вы ничего не видели, да? Нашего уважаемого друга просто скосил внезапный обморок – видимо, его организм не выдержал столь непотребного поведения владельца. А я – я тут совершенно ни при чём, ведь так? Глядя на удаляющегося быстрыми шагами по коридору Брагинского, Кёркленд не может понять только одного – как он, чёрт возьми, столько лет не замечал рядом того, кому хватает наглости затыкать Джонса с его раздувшимся до катастрофических размеров самомнением? Да Ивана за одно это надо любить, холить, лелеять, на руках носить… А если ещё прибавить остальные его хорошие качества – так вообще схватить, обнять и никогда никому не отдавать. Одна проблема – почему-то он так твёрдо настаивает на том, что ни с кем не встречается. Почему-то это оставляет у Артура внутри неприятный осадок обиды. - Эй, чаефил, прекрати пожирать глазами Ванюшу – он, кстати, давно уже скрылся за поворотом, если ты не заметил. Лучше помоги мне поднять нашего «обморочного» друга и найти ему хорошее местечко – не здесь же его бросать! *** В третий раз это случается в одну из их общих на двоих ночей – пахнет сумраком, из приоткрытого окна доносится властный шелест порывов ветра, небо оказывается грязно-сиреневого цвета, когда у Англии хватает наглости оторвать взгляд от России. Их чувства ещё не загнаны в рамки привычки – и, надо думать, никогда не будут, если судить по влажным стонам Брагинского, от которых крышу срывает начисто, намертво, до истерики. Выгибаясь, он поводит лопатками так соблазнительно и вместе с тем наивно, что хочется целовать, целовать, целовать… задыхаясь, вышёптывая всякие глупости, оставляя метки. - Мой… - чуть не мурчит Кёркленд, впиваясь губами в белые плечи с едва заметными шероховатостями шрамов, - мой… - проводя носом по неожиданно-мягкой шее с тремя отметинами – следами от ошейника Орды и отрубания-пришивания головы в Смутные Времена, - мой… Иван снизу – это природный катаклизм, взрыв ядерной бомбы и Третья Мировая в одном флаконе. Он ни на минуту не прекращает борьбу за лидерство и редко даёт Артуру вести, всё время старается перехватить инициативу, не позволяет расслабиться – в общем-то, это больше заводит, чем раздражает. Наверное, в роли пассива Брагинский чувствует себя неловко – ещё бы, он привык быть самым большим и сильным. Но подчинение ему адски идёт – когда Кёркленд смотрит на него так, сверху вниз, он начинает понимать всех тех безумцев, которые шли на Россию войной, пытаясь заполучить то, что ему, Англии, достаётся за просто так. И ещё больше это ценит, разумеется. Углубившись в свои мысли, Артур не замечает, как упускает право вести – и вот уже он оказывается на спине, а Иван восседает сверху и насмешливо сверкает своими невероятными колдовскими глазищами. Непокорный. Никогда и никому. Что ж, есть в этом своя уникальная прелесть… - Я не твой. И мы не встречаемся, - не понятно к чему относящееся последнее предложение, Брагинский наклоняется и касается носом щеки Кёркленда, горячо дышит ему в шею, щекочет кожу удивительно длинными для парня ресницами. - Да куда же ты денешься, - хмыкает Англия и тут же призывно шевелит бёдрами. – Двигайся. - О, путей много… - задумчиво протягивает Россия, будто он философ с огромным запасом времени, а не сидит на чужом члене, прижимая к себе любовника, которого уже буквально трясёт от возбуждения. - Выбери этот, заткнись и двигайся, - шипит Артур и, устав от ожидания, пытается вернуть инициативу, но Россия легко сгребает его руки и прижимает к простыне над головой. Будто только этого и ждал. - Ненавижу приказы, дорогой, - легко покачивается туда-сюда, ещё больше распаляя себя и любовника, но, судя по всему, даже не собираясь приступать к главному. Кёркленд внимательно следит за этим лицом, за этой торжествующей усмешкой – не из праздного любования, а вычисляет момент, когда Иван будет меньше всего ожидать атаки. Алгоритм прост: неожиданно рвануться вверх, прижимаясь телом к Брагинскому и его стоящему колом члену, вырвать из сложенных в горделивую ухмылку губ неожиданный и оттого такой громкий стон, почувствовать, как ослабла хватка на запястьях – вернуть инициативу. Англия всегда был прекрасным стратегом – только никогда не думал, что это умение пригодится ему в постели с его любовником. Что ж, если совсем начистоту, он за всю свою жизнь и представить не мог, что когда-нибудь окажется в одной постели с Империей Зла. Но это вовсе не значит, что он разочарован столь непредсказуемым поворотом событий, разумеется. - Дьявол, - шипит Россия, снова оказываясь снизу, но дальше ему говорить Артур не даёт, спешно затыкая поцелуем и начиная двигаться, чтобы снова ненароком не утратить главенство. Хватает их обоих ненадолго - возбуждение уже почти болезненно, мир перед глазами плывёт и расслаивается на разноцветные круги, толчки становятся рваными и лихорадочными. Иван кончает первым, Кёркленд следует за ним всего через несколько секунд. Будто единственные выжившие в ужасной катастрофе, погубившей всё человечество, они лежат рядом в темноте и пытаются отдышаться. Время растягивается, двоится, вьётся петлями и причудливыми узорами. Ладони нашаривают друг друга на мятой равнине мокрых простыней и почти привычно смыкаются, пальцы сплетаются; крепко, надёжно, долго и вечно. Хотя бы до утра. - Обычно после секса ты разговорчивее, - наконец отмечает Англия, поворачивая голову и пытаясь в искусственном свете заглядывающего в окно фонаря рассмотреть лицо Брагинского. Кажется, от этого жёлтого нервного электрического мерцания в спальне становится только темнее. Тишина не неловкая, нет, она уютная и надёжная, как все эти чувства между ними. Просто Артуру вдруг очень хочется услышать снова этот голос. Ещё разочек. Будто никогда не наслушаться. - Я… не знаю, что сказать, правда, - шепчет Россия, не отрывая взгляда от причудливой пляски теней на потолке. Кёркленд на миг задумывается, не отвесить ли парочку язвительных комментариев, но почти тут же решает, что это не лучшая идея. Голос у Ивана очень серьёзный отчего-то, от такого тона мурашки по коже. – В смысле, не то чтобы… Ну, я бы смог жить без тебя, если бы пришлось, разумеется. Я бы смог забыть о тебе, отвести от тебя взгляд и, вопреки всем этим слащавым и банальным фразам, существовать дальше. Но я совсем не хочу, чтобы мне приходилось это делать. Ты понимаешь, что я хочу сказать? Жёлтые искры уличного освещения в этих аметистовых глазах смотрятся так невероятно эстетично, что у Англии ненадолго перехватывает дыхание. Когда он в последний раз на кого-то с таким удовольствием смотрел? Видимо, на Америку. Так давно… Много времени понадобилось, чтобы понять, что на этой планете есть ещё кто-то такой невообразимый, непредсказуемый, ни на кого не похожий, как Брагинский, с которым можно просто лежать… и совсем не думать о всех проблемах мира. Артур совсем не знает, как всё это сказать – то, чем является для него этот большой, милый и близкий Россия. Поэтому просто смотрит на него, смотрит, смотрит… - И мы всё ещё не встречаемся? – произносит наконец с долей насмешки и ещё чего-то тёплого, искрящего, светлого, чего не должно по идее быть у стран. Неожиданно Иван мрачнеет – воздух будто разом становится градусов на пять холоднее. Лоб хмурится, веки опускаются, губы сжимаются плотнее. И Кёркленд не знает, что сказал не так, - но результат налицо. - Почему тебя это вообще так волнует? – ворчит, неуютно подёргивая плечами, съеживаясь в очевидно защитную позу. - А тебя? Брагинский молчит. Англия решает, что ему тоже лучше ничего больше не говорить. Только усмехается потолку, осознавая, что их последние реплики были вопросами. Видимо, риторическими. Отвечать на них очевидного желания нет ни у кого – зато услышать чужие ответы хочется обоим. Вечно всё у них так. Тишина становится не такой уютной и чуть более тревожной, будто предвещает бурю. *** Четвёртый раз – ураган, который начинается без всяких предпосылок и начисто, под основание разрушает всё. Это вечер после очередного саммита, и Артур устал как собака. Все эти склоки, свары, споры всегда ужасно портят ему настроение, а в этот раз положение усугубляется ещё и тем, что Джонс не собирается держать при себе свои грязные шаловливые ручонки и откровенно тянет их к Ивану. Да и с такой гадкой ухмылочкой, будто не его сейчас отшвырнут к стене и припрут к ней краном с чуть шипящим, но в целом убийственно-вежливым заявлением, что если он, Америка, ещё хоть раз повторит своё действие, его мозги чудесно украсят здесь пол. Конечно, Россия легко может постоять за себя. Дело в том, что Джонса это скорее ещё больше заводит, чем останавливает. Будто бессмертный, честное слово. Кёркленда ужасно выводит из себя то, что он даже не может вмешаться без того, чтобы ему было адресовано очередное обвинение в ревности. Дал слабину перед всеми один раз – расплачиваться будешь вечно. Страны никому ничего не забывают. А Англия даже не имеет видимых прав на того, с кем встречается… ладно, ладно, спит, спит и живёт, да ещё и поглощает вкусные завтраки в придачу, но разве этого не достаточно?! Нет, видите ли, раз Брагинский сказал, что не встречаются, значит, не встречаются, это не обсуждается и обжалованию не подлежит! А раз так, Америка свободно может приставать к нему, маскируя это под исключительно благовидные попытки наладить контакт. Разумеется, никто ему не верит. Но никто и не останавливает – его с Россией проблемы, пусть сами разбираются, раз за Холодную Войну в кошки-мышки не наигрались. А Артур, получается, вроде как и не при делах. А он… да, чёрт возьми, ревнует. Ненавидит это, злится от этого ещё больше, но поделать с собой ничего не может. Иван рядом, он такой тёплый, такой… свой, что при одной только мысли о Джонсе рядом у Кёркленда кулаки сжимаются и дыхание сбивается. Этот уютный плюшевый медведь никому больше не должен принадлежать! Пусть он только рядом с Англией имеет право так сидеть, обняв колени, и увлечённо смотреть по какому-то детскому каналу советский ещё мультик про Винни-Пуха, ёрзать взволнованно, широко улыбаться и подпевать. Такой ещё ребёнок – ан нет, с шеи наполовину сполз шарфик, открывая шрамы и засосы… И что-то такое охватывает – не доброе, вовсе нет, злое и дикое: забрать, никому не отдавать, спрятать далеко-далеко это чудо в перьях, чтобы больше никто не смел его касаться и на него смотреть. - Может, пригласим Америку в гости как-нибудь? Сначала Артуру кажется, что он ослышался. Россия? Джонса? В свой дом? Даже не смешно, а страшно. Они же друг друга терпеть не могут! Ну, не совсем оба… Точнее, даже совсем не оба, вспоминая поведение Альфреда. Вообще, ходил такой слушок, что у них был роман во время Холодной Войны, но быстро закончился по так до конца и не выясненным обстоятельствам. Англия никогда этому не верил – он считал Брагинского… солиднее, что ли? До какой это степени отчаянья надо дойти, чтобы спать с Джонсом? Кёркленд знает, он доходил, но предпочитает об этом забывать – так правильнее, так проще, он в те времена просто всё пробовал, чтобы удержать воспитанника при себе. Даже пытался сделать своим любовником. Не стыдно и не жалко, нет, только всё ещё иногда бывает трудно перечить Америке и смотреть ему в глаза – кажется, там снова расколотость, как в тот вечер. - Эй, приём, Земля вызывает Англию, как слышно? Артур трясёт головой, отгоняя ненужные воспоминания, до сих пор колющие внутри. Был ли у Ивана и Альфреда на самом деле роман? Могли ли они быть вместе… по-серьёзному? Любить друг друга? С ветреной натурой Джонса это кажется невозможным, но даже он умеет чувствовать, Кёркленд знает. Нет, тоже не те мысли. Надо всё-таки России ответить. - Задумался немного. Но ты и Америка в одном помещении без чуткого надзора Германии? А дом переживёт? Да и зачем? Приключений на пятую точку захотелось? Это и я могу устроить. Брагинский игнорирует явный намёк на более приятный способ провести вечер. Взгляд такой мягкий, бархатный, неосознанно глубокий. Англия старается в нём не тонуть, ведь пираты прекрасно плавают – однако это особый сорт болота, в котором даже конечностями не пошевелить. Можно только медленно увязать. Без какой-либо надежды на спасение. - В последний раз он выглядел даже грустным. Мне жаль, что он настолько невыносим и даже не понимает, что это отбивает у меня любую симпатию к нему. - То есть, если бы он вёл себя поспокойнее, ты бы мог ответить ему взаимностью? – задаёт каверзный вопрос Кёркленд, и в груди его снова разгорается пламя злости, чуть засыпанное, было, снежно-холодными воспоминаниями. Иван не выглядит даже пойманным с поличным – он адресовывает потолку прищуренный взгляд и тихо заявляет своим прокуренным невозможным голосом: - Всё, что делают страны, в принципе, сразу же становится историей. А она, как известно, сослагательного наклонения не терпит. Артур ненавидит такие увиливающие ответы – они дают простор его богатой фантазии, и в мыслях рождается всё, что угодно. Страшное-страшное детище чувства собственности, ревности и усталости, старой вражды, всех воспоминаний о тех моментах, когда Брагинский припечатывал «не встречаемся», отворачивался и закрывался. - Ты специально надо мной издеваешься? - Что? – надо отдать должное, Россия выглядит удивлённым. Но пояснять Англия ничего не собирается. Пусть сам думает, чёртов комми, такой мягкий и тёплый, к которому так легко привязаться… Но нет. В этот раз Кёркленд просто не будет обращать внимания на всё это. - Мы встречаемся? - Нет. Но, Артур… - Славно, - вскочить с дивана, стараясь не размахивать лихорадочно руками и не кричать. – Значит, если сейчас я соберу вещи и уйду, ты не будешь мне мешать? Ведь я, по идее, совершенно свободен, так? - Так, конечно, но… - Я ухожу, - главное не передумать, не остановиться, на Брагинского не смотреть… на эти растерянные глаза, эти покусанные губы, эту покрытую засосами шею. Вихрем рвануться в спальню – вещей не слишком-то здесь много, обычно они и не были нужны, ведь наладить связь через пентаграмму так легко. Схватить в охапку пару рубашек, деловой костюм (даже домой после саммита не заскочил переодеться – сразу к Ивану), метнуться в соседнюю комнату, стараясь не растерять собранные вещи и одновременно с этим отогнать от себя мысль, что если сейчас всё вот здесь уронить, то появится ещё одна причина остаться. Не замечать следующего по пятам Россию с ничегонепониманием в глазах. Просто не замечать. Пентаграмма в подвале; скатиться по ступенькам, стараясь не споткнуться об наставленные везде банки с соленьями, прошлёпать босыми ногами по холодным камням, перевалиться через белые меловые линии. Первый звук, услышанный от Англии родным его подземельем, - натянутый вздох. Быстрее, быстрее передвигаться по полу, стирая пентаграмму, чтобы Брагинский ни в коем случае не пошёл следом. Устало рухнуть на камень; руки белые от мела, глаза нечитаемые и мутные. Что это было? Кёркленду теперь и самому интересно. Злой и усталый псих. Всё-таки даже самим пиратам нелегко уживаться с их вредным характером, а уж когда ты стараешься быть джентльменом и запихиваешь вредную, ревнивую, собственническую сущность куда подальше… Иногда она прорывается. Не жалко, нет. Брагинский сам виноват – нечего строить из себя недотрогу, так же можно и с ума сойти от невозможности отстаивать свои интересы… В любом случае, сделанного не воротишь. Поэтому Англия просто лежит и пялится в потолок. Он сорвался, ему легче, и теперь в голове надо срочно выстроить план действий, чтобы со всей этой ситуацией разобраться… Сам Кёркленд не силён в разрешении любовных ссор и конфликтов, зато он знает кое-кого другого – не болтливого, надёжного и очень даже понимающего. Главное, чтобы этот кое-кто не узнал, как высоко его ценят, а то ещё возгордится или – даже хуже – обниматься полезет. Рука будто сама собой тянется к телефону. - Виносос? Да, да, я, как ни странно. Разговор есть. Встретимся завтра? *** - Ты серьёзно? – прикусывает губу Франциск с таким явным изумлением и недоверием, что Кёркленду аж становится неловко, и рассказанная только что от начала до конца история жжётся под языком. Подумаешь, психанул. Со всеми бывает. Что здесь такого страшного? Россия тоже хорош. Всё это Артур и вываливает в удивлённое французское лицо. Однако вместо ожидаемой поддержки получает что-то странное. - Дурак, - констатирует Бонфуа и устало трёт пальцами уголки глаз, почти читаемо – господи, как задолбали эти идиоты со своими брачными игрищами. С некоторыми нотками превосходства, не без этого, но всё же весьма и весьма серьёзно продолжает. – Мог бы и раньше со мной посоветоваться, mon ami. Всё же я Ванечке друг. А ты тут наворотил… - Да что не так? Скажи уже ясно! – не выдерживает Англия, которого вся эта ситуация слегка (слегка ли?) коробит. Всё же, он с Брагинским… не встречается, встречается, чёрт возьми, не до этого уже, в любом случае, они весьма тесно общаются в последнее время. И, заставив Россию чувствовать себя неуютно, Кёркленд ощущает себя более чем беспокойно и сам. Ну, ещё тот факт, что виносос знает об Иване что-то такое, чего не знает Артур, его любовник… – Я не виноват в том, что Брагинский – кисейная барышня! Грубость – защитная реакция, разумеется. Франция закатывает глаза. - А ты не думал, mon cher, что все отношения Вани заканчивались более чем неудачно? Не будем копаться в истории, взять хотя бы меня… - Бонфуа кривится. Артур знает – у него всё ещё болит. Лягушатник, конечно, та ещё личность, но с собой он более чем строг, многое себе не прощает и никогда не сможет простить. Война 1812 – как раз из таких вещей. Кажется, впервые Англия пытается взглянуть на сложившуюся ситуацию чужими глазами. Получается… - Он просто боится, - припечатывает Франция, добивает по всем фронтам. – Ему страшно тебя потерять, как это обычно случается у него. Как это было со мной, с Холлом, с Людвигом, в конце концов… Пробовать снова и снова не так-то легко. Россия – боится. Как глупо такое предполагать. Как по-больному. Кёркленд верит – и боится этой веры, и жаждет её. Жаждет понять, что нужен, настолько нужен, взаправду нужен – не просто расслабиться, отвлечься; и очень боится до конца осознать, что натворил. И всё же, как много всяческой болезненной ерунды можно вытворить, не зная, и не подумав узнать… Всего-то и надо было, что копнуть глубже. Со своими шаткими нервами, с психологическими травмами, Брагинский всё это время просто отчаянно не хотел терять… А Англия взял и ушёл. Франциск, всё это время жадно считывавший неожиданные откровения и поразительно сочные эмоции с чужого лица, усмехается и хватает Кёркленда за плечо, вырывая его из мыслей: - Ну что, дошло? Не медли, езжай уже. И Англия срывается. Вскакивает с места, скидывая с плеча чужую ладонь, будто только сейчас замечая, что он всё ещё не рядом с Россией, а в уличном парижском кафе. - Стой, герой-любовник! - смеётся Франция в спину. – Ты чуть не забыл главное, - Артур разворачивается, и в лицо ему прилетает бумажка, в которой узнаётся билет на самолёт до Москвы. – Как раз успеешь доехать до аэропорта. - Но как ты мог знать? – Кёркленд вглядывается в лицо Франциска, такое светлое, слегка растерянное и, чёрт возьми, такое грустное. Лягушатник усмехается, ловя на себе чужой пристальный взгляд, и пытается казаться весёлым. - Секреты феи-крёстной, - взгляд необратимо и неуловимо мрачнеет. – Ты только не оставляй его больше одного, пожалуйста. В этой просьбе столько всего открытого, честного и больного. Англия уже бежит в поисках такси и не успевает даже заметить всё это, только подсознательно догадывается. И поэтому прошибает холодом, и поэтому ноги спешат, быстрее, пока не поздно, пока не кто-нибудь другой… Откровенно глупые и столь же близкие к истине догадки – изначально лететь в Москву собирался сам Франция. *** Всю дорогу до Москвы Англию не покидают дурные предчувствия. Можете назвать это какими-нибудь волшебными флюидами, чем-то таким в воздухе – суть не меняется. Своим ощущениям и инстинктам Кёркленд доверяет всегда, он всё же достаточно суеверен, как бы ни старался произвести впечатление того, кому на все приметы и предчувствия плевать с высокой башни. Таксист, на счастье, попадается лихой и за большие деньги готовый вести куда угодно на какой угодно скорости. О, уж потерянно шелестящих купюр Англия точно не жалеет, поэтому до не так уж близко расположенного к столице дома России долетает за полчаса. Не глядя суёт счастливому от такой щедрости клиента таксисту банкноты и спешит к изящным кованым воротам. Разумеется, они закрыты, но сигнализации у Брагинского в помине нет, так что проникнуть на участок вовсе и не сложно. Всё же старые пиратские навыки Кёркленд забыл не до конца, время от времени (вот как сейчас) ему даже выпадает чудесная возможность их попрактиковать. Опять же, из охранных средств у России лишь немецкая овчарка Шурик, но верный пёс сидит на цепи и помочь может только громким лаем. Свою функцию сигнализации он, кстати, выполняет на отлично, и то, что Брагинский до сих пор не вышел встречать гостя, не может не подбавить ещё одну или даже две ложечки в бочку тревоги. Проходя мимо будки, Артур приветливо машет псу, на что Шурик, зверь, вопреки размерам и породе, ласковый к хозяину до невозможности и жутко ревнивый, лишь огрызается. Частого гостя в своём доме он откровенно недолюбливает. Англия думает, что теперь даже есть за что. Дверь в дом оказывается приоткрытой, и вот это уже о том, что произошло нечто неприятное, просто орёт. Конечно, Россия дверь не замыкает часто – его и не грабит никто, вообще-то, наверное, чувствуют подсознательно, что он воплощение страны. Однако оставлять её вот так просто… Кёркленд осторожно заходит в дом и даже разувается на коврике, как положено приличным гостям. Коридор подозрительно тих и тёмен. Прошли примерно сутки с того момента, как Англия покинул дом, и комната, из которой он истерично выбежал, естественно, оказывается пуста. При воспоминании о произошедшем Артур кривится. Даже если просто подумать, крайне нелицеприятно, неэтично и вообще не по-джентльменски. А если ещё упомянуть в мыслях всё то, что Кёркленд не понял о Брагинском и его чувствах, то вообще провалиться сквозь землю хочется. Нет, на самом деле, хочется сейчас только найти Россию. Краткий обзор первого этажа результатов не даёт. Может, хозяина вообще дома нет? Подумав об этом, Англия чувствует себя ещё глупее и всерьёз раздумывает, не уйти ли, но беспокойство за Ивана явно перевешивает. Вообще, всё это напоминает какой-то дешёвый ужастик – тёмные комнаты, пропавший человек… пятна крови? Артур приближает лицо к стене в надежде, что это, скажем, кетчуп или варенье, но уж запёкшуюся кровь на ощупь и по запаху он способен узнать в любой темноте. Всего-то несколько капель, будто случайно брызнувших. Однако Кёркленду становится ещё больше не по себе, разумеется. Телефонный звонок тоже не даёт результатов. Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети, бла-бла-бла. Осмотр верхнего этажа также становится бессмысленной тратой времени. Кровать примята, будто на ней недавно кто-то лежал, но это – единственный след пребывания владельца. Дёргая ручку последней двери, Англия уже ни на что не надеется и пытается придумать, что же делать дальше и как искать Россию на его огромных землях, занимающих чуть ли не половину материка. Комнату, которую Артур пытается взломать, хозяин дома всегда позиционировал как кладовку и держал закрытой, пресекая любые попытки полюбопытствовать со стороны Кёркленда. Впрочем, их и не было особо, попыток. Однако когда дверь открывается с мягким щелчком, он оказывается без преувеличения заинтригован. Стены бетонные, голые, без следа обоев. Покрыты пятнами неизвестного происхождения. Вся комната в осколках и обломках. Посреди беспорядка сгорбленный Брагинский без интереса крутит в руках пустую бутылку водки, сидя на изрядно потрёпанном кресле. Никакого ненужного хлама, присущего кладовкам, кстати, не наблюдается, если не считать парочки пустых бутылок, бесприютно и растерянно толпящихся у подножия кресла. От открывшейся картины (а более всего – от совершенно и беспросветно разбитого вида Ивана) у Англии дух перехватывает. Услышав чужие шаги, Россия резко поднимает голову, и в его глазах отражается такое бескрайнее изумление, будто он был уверен, что никто его здесь во веки веков не найдёт. Затем, впрочем, потемневшие глаза наливаются до краёв усталостью. Брагинский безвольно откидывается на спинку кресла и пустым голосом без намёка на эмоции: злость, презрение, боль, радость, скуку, да хоть что-нибудь – замечает: - Обычно они не возвращаются. Ты что-то забыл? - Что с тобой? – вопросом на вопрос отвечает Артур, стараясь не вздрагивать от этих вперившихся в него бессмысленных чёрных дыр. - Что со мной? – растерянно удивляется Россия, отзеркаливая реплику собеседника и оглядывая себя на предмет чего-то странного. - У тебя руки в засохшей крови, - подсказывает Кёркленд, которого крупной злой дрожью колотит от глупости этого разговора и болезненного вида Ивана. Хочется подлететь, обругать, обнять, царапины перебинтовать и никогда больше не отпускать, никому не отдавать, одного не оставлять. - А, это, - пустой взгляд смещается на порезанные ладони, будто Брагинский впервые их видит. – Я посуду бил, - как неразумный ребёнок, ещё не понимающий, что в его действиях неправильного и непозволительного. Или как шкодливый щенок, в первый раз оставленный один дома и перепортивший всё, до чего доставал. - А ещё ты мертвецки пьян. - Ага, - печально соглашается, опустив глаза и вперив их в пол. – Но не так сильно, как мне бы хотелось, - короткая пауза, в которой у Англии заканчиваются вопросы от одного взгляда на это лицо и так чудовищно перехватывает дыхание, а Россия явно пытается собраться с мыслями. – Так зачем ты пришёл? Один из немногих вопросов, на которые Артур не может сходу дать ответ. От абсурдности этого разговора посреди разрушенной комнаты аж коленки трясутся, отдаёт в плечо, будто ружьё после выстрела. - Я вернулся, - всё, что получается из себя выдавить. - Зачем? – Брагинский горько усмехается. – Посмеяться надо мной? Поглядите-ка, какое жалкое зрелище, этот дурак опять кому-то поверил. Что ж, ты хотя бы не начал войну, - Англия порывается что-то сказать, как бы глупо это ни звучало в голове, хоть как-то перекрыть этот опустошённый усталый голос. Но Иван не даёт ему и слова вымолвить. – Или ты пришёл поговорить? Мне кажется, ты всё уже сказал. Ушёл. Не захотел меня выслушать. Взбесился на пустом месте. Неожиданно, с треском, со звоном, с хрустом, как не так давно мебель в этой комнате, у Кёркленда лопается терпение. Когда-то это должно было произойти, и вправду. Сколько там до этого кресла? Три, четыре, пять шагов, пролететь, не заметив, и схватить за плечи, приподнять к себе, прошипеть в это ужасно равнодушное лицо: - На пустом месте, говоришь? А как бы ты себя чувствовал? К тебе всех тянет, как магнитом, будто ты мёдом намазанный, чёрт возьми, а ты отпускаешь туманные полунамёки на то, что тебе это даже лестно, и ни черта не понимаешь! У нас отношения, дубина ты отмороженная! Все должны знать об этом и понимать, что они не имеют права тебя даже пальцем тронуть! Особенно Джонс с его улыбочкой, от которой кулаки так и чешутся врезать! «История сослагательного наклонения не терпит», «история сослагательного наклонения не терпит»! Так вот, запомни: да, не терпит, и поэтому мы встречаемся без всяких возражений, несмотря на все твои закидоны и всё, что ты там себе за эти сутки успел напридумывать! Я должен иметь возможность заявить права на того, кого люблю! Англия замирает на мгновение, набрать воздуха на новый виток ругательств, и только тогда вдруг понимает, что сказал, что выпалил нечаянно вперемешку с ругательствами и претензиями. - Как ты сказал? – почти по слогам произносит Россия, и его лицо, неумолимо темневшее весь монолог, сию же секунду разглаживается, даже бледнеет, будто Брагинского, как чувствительную барышню, вот-вот удар хватит. – Повтори. Кёркленд теряется и пытается сделать вид, что не понял. - Всю речь? - Нет, - на удивление спокойно, гладким голосом с маленьким таким намёком на нетерпение отвечает Иван. И его лицо будто светится в полумраке, лишившись разом всей грозовой напряжённости, когда он произносит: - Только последнюю фразу, пожалуйста. - Я должен иметь возможность заявить права на того, кого люблю, - отчётливо и безэмоционально, пытаясь изо всех сил казаться равнодушным и даже скучающим, повторяет Артур, чувствуя, как внутри у него что-то обрывается, истончается от выражения этого лица напротив. Такое напряжённое, выжидающее, удивлённое по-детски, будто прямо здесь, в этой полной грязи и мусора комнате, рождается новое чудо. И эти непонимающие, широко распахнутые глаза, всё светлое неверие в них, когда они нетерпеливо вглядываются в лицо Англии… - Это правда? То, что ты сказал? - Ну… - Кёркленд пытается оттянуть время, хотя ему самому, например, уже всё понятно. Стало понятно здесь, в этой комнатке без окна, где всё освещает не луна там или звёзды, а это почти испуганное от восторга лицо, такое пугающе-откровенное в своих чувствах, в кои-то веки. Глядя на весь этот разгром, учинённый Россией, на его паническое непонимание… Навсегда попался. На всё на свете готов пойти, чтобы хоть ещё разочек вызывать этот шквал эмоций на обычно равнодушном и презрительном лице. – Говорят, влюблённость длится до пятнадцати дней, а потом наступает любовь. Так что подходит по всем параметрам. Что поделаешь, наука. Англия напоказ скучающе разводит плечами, но этим ему уже не обмануть ни себя, ни Брагинского, разумеется. И как этот здоровый многовековой парень в откровенно маловатом ему кресле может выглядеть столь похожим на ребёнка, к которому в гости заглянул Санта-Клаус?.. Вот уж вопрос, над которым стоит попотеть учёным вместо того, чтобы выдавать такие убийственные истины о самом сокровенном. - Артур, - Россия неожиданно снова серьёзнеет на глазах. - Я… тоже. Тоже… с тобой… тебя… ну, ты понял, - смущённо прячет глаза, не в силах выговорить. Кёркленд его понимает – сам бы не смог так просто. Это в возмущённой тираде с потоком восклицательных знаков легко, а когда в оглушительной тишине, с пристальным взглядом самого объекта большой и чистой… И всё же ему нужно это, маленький момент торжества, море тепла под рёбрами, пробьющее волнами бочку горечи. - Нет, не понял, - и ухмыльнуться торжествующе. Брагинский неловко, но искренне улыбается в ответ – едва приподнимает уголки губ на деле, но это уже считается, решает Артур, чёрт, он так хочет, чтобы это считалось, - и на выдохе выпаливает: - Ятебялюблю. - Слишком неразборчиво! – возмущается Англия, но Россия демонстративно пожимает плечами – мол, ваше дело, меня просили – я сделал, какие претензии. - И вообще, я о другом начинал разговор, - снова эта серьёзность. Сколько уже Артур предпринял попыток от неё избавиться? Всё равно возвращается. Видимо, Иван действительно хочет сказать что-то очень для него важное. И в этот раз Кёркленд готов его выслушать. – Ты понимаешь, - почти отдельным вопросом, это как проверка связи, попытка убедиться, что слова не потеряются на пути к чужим ушам, - я не могу сказать и даже просто считать, что мы встречаемся. И не проси. Это слово для меня всегда получалось к беде, - и, неожиданно всплеснув руками отчаянно, будто подраненная дикая птица, пытающаяся взлететь и оставить охотников позади. - Знаешь, я боюсь… Англия шепчет «тсс» и прикладывает палец к чужим губам. Быть посвящённым в чужие слабости – большая честь, но некоторым из них лучше всё же оставаться под большим замком. Или, по крайней мере, подождать правильной обстановки, тёплого чаепития или болтания перед сном. - Лягушатник рассказал мне всё в общих чертах. - Франциск? А с ним ты когда свидеться успел? – Брагинский аж приподнимается в кресле и, надувшись, замечает: - Вот видишь, не тебе одному приходится ревновать. В этот момент Артур решает ни за что и никогда не рассказывать ему о заранее купленных билетах, горечи в голубых глазах и этом чёртовски болезненном отдавании в каждом слове. «Ты только не оставляй его больше одного, пожалуйста». России даже Америку жаль, а что он скажет, если узнает об этой фразе? К тому же Ивану полезно немного поревновать. Даже если ревновать на самом деле нужно Кёркленду. - Я с ним насчёт тебя советовался, между прочим. И я понимаю, да, - пристальный взгляд в чужие глаза, почти гипноз, троекратное убеждение в том, что этим словам можно верить. - Пусть будет, что мы не встречаемся. Но для себя я могу знать, что мы… - Артур медлит, подбирая верное слово, - что мы вместе, да? Так, как Россия на него смотрит – наверное, целая вселенная могла бы вместиться в этот взгляд, и планеты, галактики, звёзды рождались бы и умирали в нём ежесекундно… Столько всего в этих глазах уже сейчас, что становится страшно. Такая ответственность – не подвести это радостное доверие в просветлевшем, как небо после грозы, взгляде. И так у многих это уже не получилось… Но Кёркленд должен знать, что не будет одним из них. - Мы вместе, - повторённая эхом фраза звучит как клятва. Слишком серьёзно. Артур пытается разбавить загустевшее волнение в комнате, строго нахмурившись и заметив: - Учти, никакого Джонса поблизости и разговоров с ним наедине. Зубы выбью. Брагинский усмехается почти как обычно. - Ему? О, да я только за. За одно предложение тебя расцеловать надо. - Обоим, - сурово поправляет Англия. – А вот от поцелуев не откажусь. - Помилуй, я же мертвецки пьян, - Россия откидывается на спинку кресла, но уже не безжизненно, по-кукольному, а вальяжно и игриво. Может быть, переигрывая, пытаясь за вызывающим поведением скрыть нечаянную и такую большую важность, восторженность на сердце. Но всё равно, эта перемена не может не радовать. И от этого всего, что Кёркленд нечаянно, за один взгляд в нём прочёл, - особенно. Артур с удовольствием продолжает словесную баталию. - О, так значит, я смогу побыть сверху вне очереди? Неожиданно Иван притягивает его к себе за воротник рубашки, едва не роняя на себя сверху, и жадно целует, будто пытаясь засосать целиком, выпить до капли, не оставив ничего другим, даже ему самому. Может быть, так он хочет передать всё о том, как Кёркленд ему нужен и важен? Слова – не то, слова трудно бывает произнести, слова могут солгать, а вот жесты всегда искренни. В любом случае, Артур отвечает с неменьшим жаром. Он понимает почти инстинктивно, что Брагинскому важно это – чтобы был кто-то, кому можно просто отдать себя без остатка на хранение, зная, что ничего не случится, что эти губы никому ничего не расскажут, что эти руки никому не выдадут, что эта жажда будет обращена лишь к нему. И Кёркленд готов хранить, готов беречь, готов алкать. Не всегда, но хотя бы эти короткие ночи, суетливые дни, уютные вечера, сонные утра между ними, которые ещё не сменились очередным открытым противостоянием. Просто забрать, спрятать от всего мира и никому никогда не отдать. Безраздельно владеть, ощупывать и оглаживать, перебирать серебряные змейки волос… В конце концов, какая разница? Декорации, второстепенные персонажи, слова, которыми обозначается та химия, которая бурлит и взрывается между ними… Если весь мир – театр, а эта история – очередная постановка, то Россия и Англия в ней играют главные роли, а значит, пошло всё к чёрту. Они сыграют так, что их завалит букетами цветов и тухлыми помидорами, так, как сами сочтут нужным, так, как будут чувствовать, так, чтобы самим не остаться равнодушными и даже за кулисами всё ещё жить этой восхитительной постановкой… Сыграют ли? Скорее уж проживут. Забыв отличать игру от реальности, но сделав их одним. И этот момент, этот усыпанный осколками и обломками пол, тёмная тишина, в которой ни слова – лишь жадные прикосновения, руки и губы, которые не знают насыщения, - всё это станет их общей и неколебимой точкой невозврата, незабываемой и незыблемой. Слишком больно, и слишком близко к сердцу, и слишком правильно – хлам впивается в ладони и спину, когда они падают на пол вместе, забыв про мир, про эти планеты, вращающиеся за окнами, про свои и чужие ошибки, обманы, потери, горькие опыты. Остаются лишь тёплые ладони, ясные глаза и одно на двоих прерывистое дыхание. И даже Судьба в этот миг замирает, прекращает оставлять кровавые пометки на полях записной книги и прислушивается к идеальной обоюдоострой тишине между ними. *** Конец очередного никому не нужного собрания. Людвиг всё ещё по инерции продолжает призывать всех к порядку, но по голосу чувствуется, что он уже далеко отсюда. Альфред прекращает проходить сложный уровень раз за разом, убеждаясь, что всё равно не может с ним покончить. Кику дочитывает томик манги. Мэтью предвкушает уютные посиделки с чаем и кленовым сиропом. В общем, всё тихо да гладко. После того, как Италии заканчивают свой доклад (читали они по абзацам, ибо ни один не хочет уступать другому право представлять страну) и все воплощения радостно устремляются к выходу, происходит небольшая заминка. Англия останавливается у дверей (и за ним тут же скапливается пробка из тех, кто стремится поскорее вернуться к своим делам) и явно собирается что-то сказать. Россия ловит его за рукав и шепчет на ухо: - Что ты затеял? - Ничего страшного. Подождёшь меня на улице, ладно? - То есть, моё присутствие не приветствуется? – хмыкает Брагинский. - Скучный производственный момент, ничего интересного, радость моя, - не без ехидства пропевает Кёркленд. – Но если решишь остаться, я тебя выпинаю. - Не нравится мне всё это, - буркает Иван. - А тебя и не спрашивают. Иди, иди, или стадо уставших стран тебя затопчет. Не без физических усилий со стороны Англии Россия покидает зал заседаний (напоследок быстро чмокнув его в уголок губы и напомнив сердитым шёпотом, что они не встречаются, нет, никоим образом), и Артур наконец может повернуться к толпе, всеми доступными ей способами выражающей своё недовольство. Кое-какую (если сильно преуменьшать) власть Кёркленд всё же имеет, так что парочки его фирменных взглядов и интеллигентного покашливания в кулак хватает, чтобы заткнуть всех (или почти всех) присутствующих. Остальных затыкает шиканье соседей. Всё же, толпа уставших стран - страшная сила, которая может усмирить даже Америку. - Господа, я займу всего минуту, - Кёркленд делает паузу, чтобы дождаться окончательной тишины. – Отлично. Просто хотел сказать, что мы с Россией официально не встречаемся, - ещё одна пауза, насмешливое вглядывание в недоумевающие лица, которым вообще всё равно, и кое-какие более понимающие и эмоциональные, которые хоть немного в курсе всей этой истории. И – эффектная реплика, которой не грех закончить не то, что сцену, а даже действие. – Однако любого, кто внезапно заинтересуется им в романтическом плане, ждёт мучительное проклятие. Думаю, всем понятно? Славненько. Хорошего дня, господа и дамы, хорошего дня. И выйти, погромче захлопнув дверь, радостно раздавив в кармане подкинутую Брагинским на всякий прослушку. Занавес опускается. Но, помилуйте, это далеко не конец. Всего лишь один из антрактов в их бесконечной постановке.