Утешительный приз

Почти сразу же после конца матча на Польшу навалилась усталость. Усталость была не простая, а такая, которая приходит, когда твои долгие и практически немыслимые усилия оборачиваются неудачей, оказываются приложенными впустую. И нет никакого утешения, никакого повода вдруг поднять голову и подумать: «Эй, а не так всё плохо!». Поэтому Феликс замер посреди поля и твёрдо решил, что ему слишком тоскливо и плохо, чтобы двигаться. Даже начисто проигнорировал утешительно хлопающего по плечу тренера и пожимающего руку ликующего Португалию с подбадривающим: «Да не печалься ты так, чувак! Всё ещё будет!». Однако потом появился кое-кто, кого проигнорировать было невозможно и, пожалуй, опасно для жизни. Россия был замотан в польский флаг, но даже это веселящее обстоятельство не заставило Лукашевича хоть сколько-нибудь встрепенуться и на секундочку вернуть утраченный интерес к жизни. Первым делом Ванька крепко обнял унывающего Феликса – так, что косточки затрещали, рёбра сомкнулись, а внутренности затрепетали от ужаса. Польша внутренне выругался, но внешне продолжал изображать каменную статую и сверлить изрядно помятое поле тяжёлым взглядом, будто именно оно было виновато во всех его неудачах. Видя, что первая попытка приободрить Феликса начисто провалилась, Брагинский, однако, не потерял присутствия духа и, неожиданно цапнув Лукашевича за безвольно обвисшую руку, утянул куда-то к краю поля. Всё ещё крайне опечаленный Польша опомнился и предпринял попытку остановиться явно поздновато, уже очутившись в пустой раздевалке, аккуратно закрытой Ванькой на непонятно откуда им стыренный ключ – первое обстоятельство, заставившее Лукашевича если не заинтересоваться происходящим, то хотя бы насторожиться. В итоге он опять оказался в медвежьей хватке России, ласково поглаживающего его по голове и шепчущего что-то невразумительно-утешительное. Больше по привычке, чем от большого желания, Феликс проскользнул ладонью по широкой спине Ваньки к аппетитной заднице. Чуть ниже очень кстати обнаружился край флага, под который пальцы Лукашевича на автомате пролезли. И тут… - Ты так и на трибуне сидел? Срамота! – отпустив авторитетный комментарий, которым могли бы гордиться бабушки у любого подъезда мира, тем не менее, уже слегка заинтригованный Польша, обнаружив очевидное отсутствие на брате-славянине нижнего белья, лапку не убрал и продолжил с чуть большим интересом оглаживать и ощупывать. Брагинский смущённо прошептал, уткнувшись носом в чужое ухо: - Утешительный приз, - и, явно пытаясь сгладить эффект испуганной таким поворотом событий школьницы, несильно, но ощутимо куснул Феликса за мочку. Проблема России явно всю его долгую и весёлую жизнь заключалась в том, что, вместо большей части здравого смысла и инстинкта самосохранения, ему досталось с лишком авантюрности и сострадания ко всему на свете, в независимости от того, как гадко порою это все на свете себя по отношению к нему ведёт. Временами Ваньку откровенно заносило, и он готов был, чтобы переменить унылое выражение чьей-то физиономии, сделать почти всё, что угодно, из-за чего частенько влипал в неприятности. А вот у Лукашевича проблем с этими чудесными порывами никогда не было, одна польза. Тем не менее, сейчас он явно ощущал себя слишком разбитым, уставшим и тоскливым, чтобы начинать любовные игрища. Хотя, признаться, изрядно по ним соскучился – в последнее время Брагинский был обижен и, в лучших традициях оскорблённой барышни, никого к себе не подпускал, в том числе и своего постоянного любовника Польшу. Так что в любой другой день такой интересный поворот событий его только обрадовал бы, но сегодня Феликс сердито выпутался из крепких объятий, плюхнулся на стоящую посреди раздевалки лавочку и буркнул: - Не до того мне сейчас, Ванька! У меня, - Лукашевич зло тыркнул пальцем в потолок, будто он один являлся причиной всех бед, - горе! И вообще, я устал. Однако Россия никогда так просто не сдавался и в этот раз тоже не собирался. Чисто из принципа. Ну, и глядеть на постную рожу Польши тоже было слишком печально и неправильно, разумеется. Раз уж понесло… - Устал? – промурлыкал Брагинский. – Не волнуйся, я всё сделаю сам. Спрятавший лицо в ладонях Феликс почувствовал, как с него аккуратно стаскивают бутсы и гетры. Дело явно запахло жареным… или не жареным… в общем, вкусно и приятно как-то запахло. Ванька проявлял инициативу настолько редко, что его можно было бы смело дразнить бревном, если бы он, оказываясь в очередной раз припёртым к стенке, не проявлял чудеса активности, наигранно вырываясь, кусаясь, целуясь… Однако первым лез ласкаться Россия действительно чуть ли не в прямом смысле раз в сто лет. В любой другой день Лукашевич бы уже до потолка прыгал от радости… да что там, он уже и сегодня чувствовал больше интереса, чем печали. Напиться и скупо, по-мужски поплакать можно и завтра, а вот упустить такую инициативу от Брагинского – непростительно и чуть не смерти подобно. Ванька, пока Польша думал и предвкушал, времени даром тоже не терял и уже успел, осторожно приподняв Феликса, стянуть с него шорты и трусы. На пару мгновений вся эта развесёлая компания – Россия, Польша, скамейка, на которой сидел последний, уныло болтающийся на первом польский флаг, отброшенные одежда и обувь – застыли в предвкушении: это что это сейчас такое будет? это что за безобразие собирается натвориться? Лукашевич аж не верил – Брагинский ему в последний раз минет делал… а делал ли вообще? Много-много лет назад, если только. И то с пинка, наверняка. Подведя итог, грустная рожа – страшная сила, а сострадание к ближнему – чертовски неудобное качество. Ванька, между тем, не раздумывал, он действовал. Осторожно провёл языком по всей длине, облизал яички, одно из них взял в рот и задумчиво пососал, будто пытаясь потянуть время, чтобы понять, что же он такое творит, и вспомнить, как оно делается, в конце-то концов. И – лукаво взглянул вверх из-под полуприкрытых ресниц на лицо Феликса: ну что, неужели всё ещё тоскуешь, до-ро-гой? Вот этот-то мутный неосознанно-призывный взгляд расставил все точки над «i», над «ё» и над всеми остальными интересными буквами за компанию для Польши. Даже мысли поиграть ещё немного в оскорблённое достоинство отпали – а то вдруг обидится и уйдёт? Лукашевич выглянул из-за раздвинутых пальцев, приложенных к лицу, и буркнул что-то невнятное, что должно было означать: продолжай, чёрт возьми, что пялишься-то? Намёк был понят, и Россия, далее не церемонясь, сразу взял во всю длину (что было несложно сделать, учитывая пока ещё отсутствующее у Феликса возбуждение). Впрочем, хватило всего нескольких несмелых движений, чтобы кровь начала приливать к самому интересному. Ванька, определённо назло, двигался мучительно-медленно, и через некоторое время Польша, не выдержав, вцепился в его волосы и, особо не размышляя, попытался повторить штуку, когда-то давным-давно виденную им в какой-то дешёвой порнухе, а сейчас неожиданно, но так удачно пришедшую на ум: трахнуть Брагинского в рот, дёргая его туда-сюда за серебристые прядки. Разумеется, глупо было полагать, что России это понравится и что он не положит этому конец тотчас же. Ванька взбрыкнул, как необъезженный пони, и тут же дёрнулся в сторону, оставив в крепкой хватке Лукашевича часть своей светлой гривы. - Так значит, настроение появилось, усталость исчезла и горе отступило хоть на время? – поинтересовался Брагинский глухо, пытаясь прокашляться. - Нет, - Феликс трагично вздохнул и театрально откинулся на узенькую скамеечку. Лежать на ней было явно неприятно и неловко, но что делать, чтобы быть королевой драмы, приходится терпеть некие неудобства. Он явно переигрывал, разумеется, и Россия это понимал. Возможно, немного Польша даже боялся того, что Ванька, лицезрев такую наглость и припомнив старые обиды (благо, у того и у другого было полно прегрешений друг перед другом), развернётся и уйдёт, виляя задом, в лучших традициях «возбудим и не дадим». И останется Лукашевич наедине со своей верной правой рукой. Однако он хотел чего-нибудь новенького больше, чем боялся, что ничего не получит и в итоге останется у разбитого корыта. Где-то в глубине души или чего там ещё Феликс был твёрдо уверен, что Брагинский предпочитает, когда его хватают, валят на первую попавшуюся плоскую поверхность, прижимают к ней со всей возможной силой и жёстко имеют, оставляя засосы и постанывая. Психологические травмы там, тяжёлое детство, хроническая недолюбленность… Ну или как ещё объяснить, что каждая их с Польшей, по жизни настроенным на спокойные ласкания и даже нежности, встреча идёт по одному и тому же сценарию? Так что, получив возможность что-то изменить, Лукашевич не был готов потерять её так легко. Россия тяжело вздохнул, видимо, поняв это, и поинтересовался: - Что, и дальше мне всё самому делать? Феликс торжественно кивнул, мысленно ехидно потирая ручки. - И растягивать? – лукаво и наигранно-задумчиво протянул Ванька. Что ни говори, это был удар ниже пояса. Чуть ли не больше всего в их любовных игрищах Польша любил момент, когда Брагинский (одна шестая часть суши, предмет мокрых мечтаний самого Джонса, непокорная и ехидная задница, напомним), отчаянно стараясь сдержать стоны, подаётся вперёд, самостоятельно насаживаясь на пальцы Лукашевича, и протяжно рычит, что собственноручно уроет эту польскую заразу, если она не перейдёт сейчас же к главному действу, проще говоря, не трахнет его немедленно. Однако назвался груздём – полезай в кузов, или как там ещё у русских говорят. В общем, Феликс про себя вздохнул и кивнул уже не так торжественно. Россия бросил на него задумчивый взгляд, как бы говоря: а выдержишь ли ты, дружок, только на это смотреть? а не захочешь ли поучаствовать? Но и ему деваться тоже было некуда. Ванька дёрнул за какой-то там край, и польский флаг медленно и торжественно сполз к его ногам. Выглядело эротично. Польша мысленно поставил галочку, чтобы не забыть когда-нибудь закутать любовника в его собственный триколор веселья ради. Сверля Лукашевича полным укора и страдания взглядом (на что ты меня обрекаешь, нечестивец?), Брагинский задумчиво облизнул свои пальцы. Феликс заёрзал на скамеечке, вспоминая, как чудесно это ощущалось, и пожалел о своём желании разнообразить любовные сцены в первый раз. Второй раз это случилось, когда Россия неловко спустил руку вниз, положил ладонь на многострадальную скамеечку (тыльной стороной, пальцами вверх) и с полузабытым имперским изяществом опустился сверху. Потом Польша сбился со счёта, сколько раз пожалел о своей поспешности, пока Ванька, нахмуренно поёрзав вверх-вниз на одном пальце, добавил второй и, случайно нащупав нужную точку, задвигался быстрее, в кровь прикусывая губы, чтобы не застонать. Прикоснуться к себе хотелось неимоверно, но было нельзя – маячила угроза кончить раньше времени и остаться без самого интересного. Вид раскрасневшегося Брагинского, насаживающегося на свои собственные пальцы, меж тем, ожидаемо заводил похлеще любой порнухи. Проигранный матч был забыт целиком и полностью. Наконец Россия нашёл себя достаточно подготовленным к основному действу и обратил-таки своё благосклонное внимание на сгорающего от возбуждения Лукашевича. Неожиданно Ваньке захотелось приласкаться (неожиданно ли? больше было похоже на спланированное ехидное промедление с целью помучить утешаемого ещё больше). Он жадно припал губами к шее Феликса и оставил несколько больших засосов – чтобы наверняка заметило всё польское правительство и все страны, с которыми назначены встречи в ближайшее время. Польша продолжал изображать то ли убитый тоской труп, то ли бревно и начинал потихонечку раздражаться. Видимо, нахмурился он заметно, так как Брагинский прекратил дразниться и – да, свершилось наконец-то! – перешёл к основному блюду. С грациозностью, неожиданной от такой махины (ладно, на самом деле Лукашевич знал, что Россия умеет двигаться легко и плавно, но в этот конкретный момент буквально-таки балетная грация его поразила), Ванька направил в себя чужой член и медленно, с остановками, на него сел. На несколько мгновений любовники замерли, глядя друг другу в глаза и привыкая к текущему положению вещей. Внутри Брагинского было горячо, тесно, и, даже несмотря на его немалый вес, Феликс чувствовал себя просто неимоверно хорошо. Выждав для приличия немного, он заёрзал бёдрами, намекая, что пора бы уже продолжать. Намёк был понят. Россия вздохнул и – Польша удивился ехидной ухмылочке любовника и прямо-таки задницей почуял, что что-то сейчас пойдёт не так, - медленно начал приподниматься. Задав буквально-таки похоронный темп, Ванька явно не собирался его менять и даже, кажется, тихо подхихикивал над растерянностью Лукашевича. Русский ответ польскому чрезмерно-наглому артистизму звучал, страшная мстя вершилась. Феликс почувствовал себя преданным. Брагинский ёрзал, медлил, распаляя их обоих, и ускориться явно не собирался. Всё было как-то очень печально. «На крупные беды решительные меры», - реши Польша и сразу почувствовал себя лучше. Быть нежным и ласковым с русской заразой решительно не получалось, да и, как оказалось, не хотелось – изюминка их постельных сцен была отнюдь не в этом. А раз так, можно было вернуться к привычной манере поведения. Выждав момент, когда Ванька в очередной раз приподнялся над ним, Лукашевич резко дёрнулся вбок и уронил его с лавочки, сам падая сверху. В результате такой рокировки Россия оказался придавлен к плиточному полу Феликсом собственной персоной. Тяжело ухмыльнувшись, уже ничего не помня от восторга и возбуждения, он резко вошёл и задвигался в привычном им дёрганном, резком, почти болезненном ритме, наслаждаясь недолгой властью над Ванькой, жадно целуя его везде, куда дотягивался, чтобы никакие Джонсы не смели тянуть наглые лапки, чтобы никакие Бонфуа не ошивались поблизости… Брагинский радостно ухмыльнулся, как мальчишка, которому удалась очередная шалость, и Польша понял, что вот этого-то он и добивался, медля, намеренно выводя Лукашевича из себя. В отместку он ещё чуть-чуть ускорился и восторженно почувствовал, как до дрожи выгибается Ванька под ним, не в силах никуда деться от болезненного удовольствия. - Стони, - прошипел Феликс в покрасневшее ухо России. – Я же знаю, тебе хочется. Однако Брагинский только ехидно прищурился и сильнее прикусил губу, умудряясь вредничать даже в этот момент, явно ожидая борьбы. Но Польша избрал другой метод – развязно облизнул ушную раковину по краю и почти по слогам шепнул: - Для меня, пожалуйста. Ванька вздрогнул всем телом и всё-таки разомкнул пересохшие губы. Лукашевич хихикнул, отчётливо услышав пробившееся через становящиеся всё громче стоны «засранец». Развязка приближалась со скоростью несущегося навстречу машине, разогнавшейся до двухсот километров в час, дерева. Сам не в силах перестать постанывать, Феликс нащупал между плотно притиснутыми друг к другу телами стоящий колом член России и, обхватив его ладонью, сделал несколько поступательных движений. Брагинский захлебнулся вздохом, прохрипел что-то матерное и, прижавшись к Польше до тёмных кругов перед глазами, кончил. Почувствовав, как сжимаются мышцы вокруг его члена, Лукашевич тоже не смог удержаться за гранью, только сделал несколько толчков практически по инерции и вскрикнул: - Ванька! Не находя в себе сил встать, они лежали вповалку на холодном грязном полу и медленно приходили в себя, будто жертвы авиакатастрофы, выжившие лишь по случайности. Россия прикрыл глаза с самым серьёзным выражением на лице и пытался отдышаться, успокоить сердце в груди, выстроить отпавшие от тряски стены вокруг него, вернуть привычную насмешливую холодность на лицо. Не получалось. Да никогда у него это не получалось, когда они были наедине. Такого его, замершего и изредка вздрагивающего, Феликс любил – да, он мог даже спокойно произнести себе это слово после того, что здесь и сейчас случилось (в обычной обстановке, наедине с собой, у него это каждый раз отчаянно не получалось), - его больше, чем где-либо когда-либо кого-либо ещё. Не спокойного и насмешливого, как на официальных встречах, где они цапались, как кошка с собакой, каждый раз. Не горьковатого и понимающего, согревающе-тёплого, как во время их общих посиделок за чем-нибудь алкогольным и разговоров за жизнь. Только такого, только как сейчас – раскрасневшегося, тяжело дышащего, встрёпанного и остро-насмешливого, ещё минуты назад отчаянно-громко стонавшего. Именно такой Ванька, несмотря на пассивную позицию, которая его, впрочем, вполне устраивала, управлял Польшей, всеми его мыслями и чувствами, всеми глубокими посылами, всеми направлениями действий. Вертел как хотел. Однако никогда не злоупотреблял. Смущённый и пришедший в себя Брагинский вздрогнул, буквально выпинывая Лукашевича из его мыслей, и буркнул: - Выйди из меня и слезь, я хочу встать. - В эти ворота Польша смогла забить очередной гол, - не удержавшись, прокомментировал Феликс, отходя. В лоб ему прилетело его же грязной кроссовкой, а в голову ударило, как от шампанского, видом заалевшегося, как юная девушка, России. Благо, в раздевалках были предусмотрены душевые. *** Выйдя из раздевалки в том же виде, в котором туда заходили, разве что чуть более потрёпанными, любовники наткнулись на Португалию. Вернее сказать, были им застуканы в тот момент, когда медленно переходили поле и тихо переругивались на какую-то очередную отвлечённую тему. Польша был торжественно приглашён в номер России поболтать и выпить за… ну, да за что-нибудь. Почти без сомнения намечался второй тайм любовных игрищ, несмотря даже на явно прихрамывающую походку Брагинского. Всё было прекрасно, и даже более чем. И тут впереди нарисовался Португалия, явно не замеченный прежде обеими странами. - О, ребята! Что вы тут делаете? Феликс, взглянув в сконфуженную морду лица Ваньки, всё ещё замотанного в польский флаг за неимением другой одежды, решил взять переговоры на себя и дать России отойти подальше и вперить преувеличенно-заинтересованный взгляд в газон. - А ты что тут делаешь? - Вопросом на вопрос? Ловко! – рассмеялся Португалия, явно пребывающий в великолепном расположении духа. Лукашевич вдруг обнаружил, что слишком доволен и полон надежд на грядущую ночь, чтобы на него злиться. – Я осматриваю поле и вспоминаю самые интересные моменты матча. Твоя очередь отвечать! - Ну… - Польша притворно замялся и, перенимая фамильярный тон Португалии, ведшего себя так, будто они были лучшими друзьями уже целую прорву времени, развязно подмигнул. – Мы меня утешали. Брагинский, будто услышав, на автомате оправил край флага и прохромал ещё пару метров в сторону от беседующих. Намёк был понят. Португалия хитро усмехнулся и панибратски хлопнул Феликса по плечу: - Ах ты, старый чёрт! А я-то думаю, что за звуки… – прищурено вглядевшись в густеющий сумрак на неловко переминающегося с явным посылом «мне бы домой» Россию, он поинтересовался: - А кто этот милашка, который тебя так усердно утешал? Выглядит знакомо… - Это Ванька! – возмущённо таким неузнаванием, но не без гордости отчеканил Лукашевич. Всё-таки Брагинский старался худо-бедно скрывать, что состоит с кем-либо в отношениях – репутацию самой гомофобной державы поддерживал, ага. А тут такой неожиданный каминг-аут, пусть и перед одной страной. Уже что-то. Пока Россия смотрит в другую сторону и не слышит ведущийся здесь разговор… - Ванька? – недоумённо приподнял бровь Португалия, явно не понимая. - Иван. Брагинский. - Россия? – он взволнованно всплеснул руками и снова всмотрелся в разглядывающий теперь звёздное небо предмет разговора. – Выглядит необычно, я даже не узнал. Он всегда такой холодный, но в твоём флаге смотрится… горячо. Пожалуй, я бы тоже не отказался, чтобы он когда-нибудь меня утешил. Португалия усмехнулся, а Польша наконец-то разозлился, ибо приревновал. - Даже и не думай об этом. Он мой. Собеседник Феликса замахал руками в притворном ужасе. - Остынь, приятель! Я и не думал его у тебя уводить, - и, помолчав, добавил: - Прости за нескромный вопрос, но у вас всё серьёзно? В смысле, ты его любишь? - Разумеется! – буркнул Лукашевич. Потом спохватился. – Разумеется, серьёзно. - А любишь? – прищурился Португалия. И тут Польша задумался. Легко было любить Россию раскрасневшегося, заезженного, очаровательного. Но во всё остальное время очень часто становилось тяжело – тут вам и грандиозное упрямство, и бесконечная вредность вперемешку с ворчанием по поводу и без... Любовь – это, всё же, не такая простая штука, чтобы сразу вдруг о ней судить. Брагинский, всё так же стоявший в стороне и пристально разглядывавший звёздное небо, вздрогнул, будто тоже услышал вопрос. Вместо того, чтобы думать об ответе, Феликс задумался о том, как ему, Ваньке, наверное, прохладно и неуютно в польском флаге на голое тело. Ещё и босиком, дурень такой, не подумал, что вечером будет холоднее… - Ну? – поторопил Португалия, и Лукашевич вдруг обнаружил себя бездумно пялящимся на долговязый задумчивый силуэт. - Не знаю, - слова как-то не ложились на язык. «Но этот утешительный приз кажется мне чуть ли не лучше настоящего», - самым тихим из мысленных шёпотов добавил Польша и поспешно распрощался с навязчивым собеседником, задающим неудобные вопросы. Всё же, надо было идти в номер, пока Россия не простыл. А то ещё отпаивать его чаем с малиной потом – и где же найти малиновое варенье, сделанное с любовью, во французских городах? О любви можно было подумать потом. Для этого была ещё целая бесконечность.