Ангелы и аэропланы

После случившегося в голове у Зинченко засело одно: «Что же дальше?» Его мотало от легкомысленного «Помирать, так вместе! Парень молодой, быстро остынет, найдет кого-нибудь подходящего возраста. А недолгая измена – это не измена вовсе, как с упавшим бутербродом…» до трезвого «Отставить и думать в этом направлении! Во-первых, подчиненный, это непрофессионально и неэтично. Во-вторых, мужик…» В конце концов он пришёл к тому же решению, что и всегда со сложными вопросами, – нужно сесть и разложить всё по полочкам. Вдвоём, разумеется. Проблема-то оказалось общей. Но тут возникла заминка. Андрей его избегал. Едва поздоровавшись перед рейсом, мчался в салон, в кабину заходили только бортпроводницы… Наконец, во время трансатлантического перелета, дождавшись, когда второй пилот отправится в кабину для отдыха, Зинченко не выдержал и передал бортпроводникам: – Проводника в кабину, пожалуйста! Прокофьева. Тот влетел как ошпаренный: – Что случилось, Леонид Саввич? Почему не старшего? Помнит про код, молодец… – Да здесь всё отлично, – Зинченко демонстративно поднял руки от штурвала. – Автопилот включен. Стажёр вообще дрыхнет. – Тогда что… – Андрей замолчал. Понял. – У нас с вами случилось. Почему вы от меня бегаете? – Зинченко пристально смотрел на бортпроводника. – А то вы сами не понимаете! Мне… ну, после того… после Кольцово… – Зинченко не отводил взгляд и на помощь не приходил. – Мне в глаза вам смотреть стыдно! – наконец выпалил Андрей. – А переводиться вы запретили, да я и сам не хочу. Момент был неподходящий, но Зинченко расхохотался: – Андрей, да вы что? Вы из-за стресса ничего не помните? Я же сам… Глядя на изумленного стюарда, Леонид добавил: – Но это неуместный для рейса разговор, – и неопределенно ткнул куда-то вверх, напоминая, что в кабине ведется запись. – Мы в Нью-Йорке на сорок восемь часов, приходите ко мне в номер завтра утром, часиков в одиннадцать – по тамошнему времени. Андрей радостно закивал. – А пока принесите-ка мне, Прокофьев, касалетку. С курицей. На нервной почве ему всегда хотелось есть.

***

Спал Зинченко плохо, переживал перед трудным разговором… Или свиданием? И вдруг снова приснится непотребщина, повлияет на решение… Только под утро он забылся неглубоким сном. Но и туда успел вломиться наглый бортпроводник – притащил пресловутую касалетку в рейсе накануне совершенно голышом и начал творить такое… «За свое поведение в чужих снах человек ответственности не несет», – мрачно думал Зинченко, выбирая спиртное в дьюти-фри. Конечно, это не свидание, но алкоголь снимет нервное напряжение во время сложного разговора. А вылет еще нескоро, они успеют прийти в норму. Нет, не шампанское, ни в коем случае. Не свидание, не свидание… Крепкий алкоголь Андрей наверняка не пьет. А пиво он не любит, почему-то решил Леонид. Пусть будет «Бейлис». Андрей пришёл минута в минуту. Собранный, безупречно выглядящий, спокойный. Как всегда. От ликёра он не отказался. Вежливо поговорили, кто как устроился. Андрей признался, что в Нью-Йорке первый раз. – Ну, сходите погулять, виза на семьдесят два часа. Тут есть, что посмотреть, – Зинченко улыбнулся и по взгляду Андрея понял, что пора. Рассказывать было нелегко. Хотя получилось гораздо короче, чем Леонид опасался. Андрей слушал серьёзно, словно врач на приеме. – Вот такая загогулина, – напоследок пошутил Зинченко. Впрочем, стюард слишком юн, чтобы узнать цитату из речи умершего политика. – Леонид Саввич, – заговорил Андрей. – Это очень странно, извините. Если вы раньше… никогда. Зинченко энергично помотал головой: – Клянусь. Я тут и так перед тобой выложился, зачем мне врать? – Ну… Есть только один способ проверить, – Андрей улыбнулся незнакомо, чуть лукаво. Подошел к креслу Леонида, встал на колени. Они долго целовались, потом Андрей взмолился: – Я не могу больше, – и начал возиться с застежкой своих джинсов. У Зинченко и самого стояло – вот-вот брюки прорвутся, но почему-то он не решался что-то предпринимать. На помощь пришел Андрей: потянул язычок молнии, высвободил член, склонился, обхватил его губами… Леонид откинул голову, вспомнив первый сон. И ему показалось, что сквозь семь этажей над собой видит стремительно падающее голубое небо. Кончив и слегка отдышавшись, он посмотрел на сидящего на полу Андрея. Тот, слизывая с губ его сперму и зажмурившись, отчаянно дрочил. Леониду почему-то не было противно. Ни капли. Ни одной белесой капли… – Ну-ка, – он притянул Андрея к себе, усадил на колени и впервые в жизни дотронулся до чужого члена. Делал как себе, вглядываясь в лицо Андрея – запрокинутое, блаженное… Тот кончил очень скоро, громко вскрикнув и вцепившись в Леонида. Посидел, привалившись к его плечу, наконец открыл глаза, улыбнулся: – Понравилось или нет, не спрашиваю. – Андрюш, разденься, – тихо попросил Зинченко. – Ещё хочешь? – Я не мальчик, – усмехнулся Леонид. – На тебя посмотреть хочу. Тот боком, неловко слез с его коленей, начал раздеваться – не с кокетством, будто исполняя стриптиз, а смущенно, как призывник на медкомиссии. Встал, вытянув руки вдоль тела. Зинченко привлек его к себе. Долго рассматривал, словно скульптуру в музее. Только к экспонатам так близко не подпускают… Во снах Андрей был другим – гладкокожим, будто та самая скульптура, и худым. Волосы на груди и животе и мускулы Зинченко увидеть не ожидал. Но так ему нравилось даже больше. Наконец Андрей издал смешок: – Леонид Саввич, вы чего? – Вот что, давай без «Саввича» и на ты. Наедине, во всяком случае. Просто смотрю. Знакомлюсь… Хорошо выглядишь. – Я же скалолазанием занимаюсь, – объяснил Андрей. – И плаванием. Ну, хватит, а то я как окорок на витрине. Зинченко хмыкнул на неромантичное сравнение. Андрей уселся как был, голышом, в свое кресло. Побарабанил пальцами: – Ну… Леонид, что делать будем? – Жить, – пожал Зинченко плечами. – Сейчас допьем ликёр, а потом пойдём гулять. Я тебе город покажу. Андрей, ты-то, – он выделил голосом последнее слово, – никому не изменяешь? – Нет, у меня давно серьёзного не было. – А тот француз? – Андрей изумлённо уставился на него. – Да, я следил. – Это несерьёзно, – фыркнул стюард. – А Вика? – Леонид, вы… ты такой глупый всё-таки, – засмеялся Андрей. – Извини… те. Я ещё долго путать буду. И от этого «долго» у Зинченко потеплело на сердце.