afraid to get too close

Металл буквально шлифуется под их ногами, слышно хруст снега и льда — расколотый и раздробленный. Как же уместно. Лифт спускается, продираясь через замерзшие стальные стены — ржавые и нетронутые десятилетиями. Это должно чувствоваться неправильно, и частично так и есть: подавляющее ощущение четырех стен, покрытых непростительным льдом. Он осыпает их обоих отвратительными напоминаниями. Стив поднимает свой взгляд на Баки и встречается с его глазами — суровые, решительные. Ему интересно, повлияло ли на Барнса их окружение. Мороз, охватывающий сталь, само расположение бункера, куда они едут. Он сомневается, что Баки когда-либо хотел вернуться в то место. Глупо раздумывать над этим. Конечно, на него это повлияло. Роджерс понимает, что теперь Баки не так-то просто прочитать. Это никогда и не было простым делом, но теперь его новое лицо — маска: фигуральная, конечно, но столь же непрозрачная, как та, что он носил на крыше, когда стрелял... Нет. То был Зимний Солдат. Он выстрелил во Фьюри; ему приказали сделать это. А это Баки. Стив облизывает свои губы. Они сухие и потрескались от холода. – Бак? Он хочет перестать думать об этом, так что начинает говорить. Мысли о миссии, глаза на цели, защищать Баки, несмотря на все трудности. – Ты в порядке? – спрашивает он, понимая, как чертовски жалко это звучит, когда слова слетают с его губ. Но ему нужно знать, что тот в порядке, что всего этого не так уж много. Конечно, много, но у них нет выбора. У Баки никогда не было выбора. – В порядке. И снова, им не был дан шанс быть в порядке, отдышаться, досчитать до десяти и восполнить все те годы, что у них украли. У Стива не было возможности просто обернуть руки вокруг Баки и пообещать, что он защитит его, заверить, что тот не был виноват в том, что Солдат был вынужден сделать. Он бы повторял это до тех пор, пока Баки бы не поверил ему. И он бы молил Баки о прощении за то, что позволил ему упасть. – Я в порядке, Стив. Ты можешь перестать так пристально смотреть на меня. Рождерс понимает, что улыбнулся тому, как беззаботно это звучит. – Как я могу? Ты здесь. Два слова, слишком просто. Стив надеется, что Барнс понял его правильно. Он не имел в виду "здесь" как именно "здесь", в шатком лифте, движещемуся к опасности. – Ты это ты, – добавляет он, когда видит, что Баки в замешательстве. Реакция Баки незамедлительная, резкая и самоуничижительная: – Это спорно. – Ни... никто не знает тебя. Они не хотят слушать, не хотят разговаривать; просто привести и запереть в клетке. Они не знают тебя. Я знаю. И я вижу, что именно ты стоишь прямо передо мной. Я никому не позволю встать между нами. Баки почти ёрзает на месте от напряженного взгляда Стива (а тот, в свою очередь, пытается зафиксировать нового Баки у себя в памяти: каждую новую морщинку, каждую ссадину). Металлическая рука дернулась. Когда Барнс, наконец, говорит, то делает это с кривой улыбкой: – Олух. Стив знает, что это его вина: сентиментальность. Часто слишком обезоруживающая в том деле, в котором он оказался. Но это делает все стоящим. Баки стоял недалеко от него, живой и настоящий, и прямо там. Они не в порядке. Баки не в порядке. У них мало вариантов ответа на вопрос: что делать, когда весь мир против твоего до-недавнего-времени-умершего лучшего друга, и ты единственный, кто знает правду и хочет защитить его, независимо от жертв, сделанных по пути. Это не совсем распространенная проблема. Стив переспрашивает, потому что он нуждается в заверении, четком и ясном: – Готов? – Я не вижу другого выхода. – Бак, – серьезно повторяет он, – ты к этому готов? – Да заткнись уже, – огрызается Баки. Это выглядит нетерпеливо, импульсивно, это выглядит чертовски горячо среди замороженных стен, и перед тем как Роджерс слышит ответ, Барнс начинает крутить лямку формы Стива в своей человеческой руке и подтягивает того к своей груди. Он целует его так, будто они не виделись сотню лет. Их трясет от осознания того, что это правда — мучительная и разбивающая сердце вдребезги. Свободной рукой Стив дотрагивается до челюсти Баки, привлекая его ближе, и буквально выливает все скрытые эмоции наружу. Они отрываются друг от друга, когда лифт подпрыгивает и визжит, подъезжая к остановке. Тишина оседает обратно, а вместе с ней и неудержимый холод. Баки отступает на шаг назад и опускает руки к винтовке, сдвигает затвор и оборачивает пальцы вокруг спускового крючка. Стив думает, что глаза Баки будут темными и пустыми, когда он смотрит вверх. Горло Стива перехватывает от того, что он понимает, насколько он не хочет, чтобы этот момент исчезал. Плевать на последствия. Плевать на все, что ждет их по другую сторону стальной двери. Но Баки поднимает свой взгляд, и это все еще он: глаза холодного, ярко-голубого цвета. Он выглядит счастливей, чем Стив когда-либо видел его с тех пор, как они встретились на мостовой — и это странно, как он «носит» счастье прямо сейчас. Как будто не знает, как сформировать улыбку, как позволить себе проникнуть в маску, которую он привык носить. – С нами все будет хорошо, – говорит он, и Стив удивлен тому, как конкретно это звучит — будто Баки пытается успокоить не только Стива, но и себя. Из его уст эти слова звучат странно, как будто он забыл, что они означают или как придать им уверенности. Роджерс сомневается, что у Баки был шанс попрактиковаться. Но это же Баки, так что это срабатывает. Стив оборачивает пальцы вокруг своего оружия, щит на месте, и снова встречает взгляд Барнса. – Ты понял, Стиви. И этого достаточно, чтобы убедить его. С ним все будет хорошо; с ними обоими. Стив знает, что он потерял достаточно, от многого отказался, чтобы позволить себе это послабление. Двери раздвигаются и скрипят. Баки резко концентрируется, винтовка поднята и направлена вперед. Стив стоит за ним, прикрывая его слепые зоны. Он знает, что Баки больше чем способен позаботиться о себе, но будь он проклят, если хоть еще раз он позволит кому-нибудь причинить его другу боль. Теперь очередь Стива прикрывать спину Баки. Барнс проходит в коридор. Рождерс следует за ним.