Волчьи тропы ведут на север

— что у тебя с глазами? они совсем красные. ты плакал? — нет. я слишком пристально вглядывался в свои сказки, а там очень яркое солнце. (с)

Посиделки у костра совсем незаметно становятся неотъемлемой частью жизни Сехуна. Ребятня собирается вокруг него, галдя и смеясь, — они еще совсем маленькие, и полная луна не влияет на их внутренних волчат. Они заглядывают в глаза Сехуна с немым обожанием и восторгом, и он не может не улыбаться. — Все легенды и пророчества правдивы, — не спеша, начинает он. Чонин стоит, привалившись плечом к дверному косяку дома напротив, и их взгляды встречаются, замирая на несколько мучительно долгих мгновений. Сехун улыбается ему едва заметно и смеется, когда один из детишек шутливо кусает его за замершую в воздухе ладонь — они еще слишком маленькие, чтобы разделять человеческое и волчье. ||| Солнечный свет, горячий и липкий, жидким золотом вплетается в жесткие светлые, с легким желтоватым оттенком волосы, скользя за воротник черной шелковой рубашки. Чонин жмурится, подставляя ему лицо и улыбается уголками губ — внутренний волк тычется носом в ребра, виляет пушистым хвостом, и черная шерсть его лоснится и блестит, словно посыпанная алмазной крошкой. На солнечной стороне королевства зверю, на удивление, хорошо и спокойно, и он резвится щенком, с интересом шевеля ушами. Чонин проходит центральную улицу, что плавно перетекает в шумный базар, и с интересом осматривает прохожих: они все улыбчивые и смешливые; торопятся по своим делам, быстро шагая по выгоревшей на солнце брусчатке, отчего одежды их, светлые и шуршащие, красиво развеваются на теплом ветру. Чонин на них совсем непохож — у него скуластое серьезное лицо, черная шелковая рубашка, такого же цвета штаны из мягкой кожи и сапоги, — он выделяется, но никто, кажется, этого даже не замечает. Волк внутри принюхивается и довольно урчит: запахи вокруг приятные — спелые фрукты, мед, пряности и цветочная пыльца — запах чужих земель и чужих нравов, но вдыхать его хочется жадно и полной грудью. В небе ни единого облачка, словно кто-то разлил бледно-голубую акварель до самого горизонта. Солнечный диск, большой и горячий, будто бы плавает в ней золотым осколком, и тепло его наводняет каждый закоулок. Спешащие прохожие почти раздраженно закрываются от него зонтиками или стараются пройти тенистыми аллеями, но Чонин останавливается прямо посреди площади и подставляет лицо игривым лучам, расслабленно закрывая глаза. Площадь гудит голосами, сквозь которые доносится плеск кристально чистой воды в фонтане и перестук медных стрелок на высоких башенных часах. Спокойствие заполняет каждую клеточку тела, смешиваясь с какой-то блаженной радостью — солнечная сторона королевства мягче и гармоничнее лунной, энергетика в ней светлая, жизненная. Когда внутреннюю сторону век начинает жечь темнота, Чонин открывает глаза, и несколько мгновений кажется, что все вокруг потеряло свой цвет, превратившись в монохромный диафильм — горный перевал, делящий Желтое Королевство на солнечное и лунное, кажется как никогда уродливым, словно кто-то раскидал по горизонту огромные куски скомканной серой бумаги. Волк внутри Чонина скулит, отворачивается и тянет в противоположную сторону — сквозь увитую цветущим плющом резную белоснежную арку. Теплица, как ее называют местные, совсем не похожа на таковую. Это, скорее, что-то вроде огромного сада в самом сердце города. Чонин приходит на солнечную сторону каждый месяц как раз тогда, когда полная луна своим хищным желтым глазом манит на волю вторую, звериную, сущность, и каждый раз теплица меняется. Узкие тропы утопают в зелени и ярких цветах; от буйства красок первые мгновения рябит в глазах, а от смешения сладких запахов хочется чихать, но волк упрямо тащит вперед — он знает, если идти вперед, непременно выйдешь к нескольким деревянным домикам, в которых живут смотрители и от которых как солнечные лучи расходятся тропы. Теплица чем-то напоминает живой, вечно цветущий лабиринт, разделенный на множество секторов, каждый из которых прекрасен по-своему. — Каждый цветок здесь живой. Все они на тебя смотрят, слушают, запоминают. Именно так сказал один из смотрителей, когда Чонин зашел в теплицу впервые. Тогда он расценил эту фразу как любовь мужчины к своей работе, пока не узнал, что каждый цветок — это чья-то душа. В детстве, когда стая собиралась у костра, чтобы послушать старейшин, Чонин особенно любил легенды о солнечной стороне королевства, где никогда не наступает ночь и где солнечный свет льется с неба жидким золотом, даря жителям тепло и ласку. — Когда-то Желтое Королевство было единым, — говорил один из старейшин, и голос его, хриплый и низкий, тонул в треске костра, — ночь сменяла день, и оба светила делили один небосвод и были равны друг другу. Королевством правили жрецы, а люди жили в гармонии и достатке. Пока однажды, один из лунных жрецов не захотел всю власть себе; он долго просил темные силы помочь ему, и был услышан: зло отравило лунный свет, и каждую ночь забирало самых сильных, даруя вторую, проклятую личность, что не могла противится матери-луне, требовавшей крови. Так появились оборотни, и началась война. Солнечные жрецы не хотели таких глупых смертей и обратились к светлым силам, умоляя о помощи. Боги обратили свои взоры на королевство и ужаснулись — все оно утопало в крови —волки убивали людей, гонимые жаждой крови; но и людей захлестывала злоба и желание мести, и не было уже ясно, кто стал истинным злом. Разгневались боги и возвели горы, что разделили королевство на северное, куда изгнали волков, лишив их солнечного света; и южное, забрав у людей таинственную красоту ночи. А чтобы проучить людей, отделили боги от них душу, заключив в невзрачное семечко, что прорастало цветком, таким же хрупким и уязвимым, создав по два одинаковых, чтобы долго искал каждый свою пару и не был счастлив ни с кем другим. Впрочем, Чонин считал это не более, чем красивой сказкой. Нельзя же, в самом деле, отделить душу от человека, и одновременно сохранить ему жизнь. Но тот самый смотритель, мужчина с посеребренными сединой висками, говорил серьезно, улыбаясь как-то вымученно и горько. — Не такие уж и хорошие эти боги, — говорил он с усмешкой, — много десятилетий насылали всякую хворь на цветы. Человек без души не умирает — мучается. Всё равно, что шелуха ссыхается на палящем солнце. Сейчас уже бездушных почти не осталось, но нет такой семьи, которой не коснулись божьи забавы. Чонин вспоминает этот разговор каждый раз, когда оказывается в теплице, и позвоночник ломит от неприязни и тяжести. Тот смотритель умер в прошлом году, а все говорили 'отмучился' — и Чонин с содроганием вспомнил его тусклые, совершенно бездушные глаза. С того момента он стал думать, что людям досталось гораздо сильнее, чем оборотням. Оно и понятно, ведь тот лунный жрец так или иначе был человеком, а настоящие боги гораздо больше жаждут крови, чем все привыкли думать. Внутренний волк фыркает и раздраженно рычит — он родился с Чонином, рос вместе с ним и всегда был его частью, и понять человеческую тоску и жалость просто не может. Чонин усмехается — вот уж поистине, шутка богов: забрать у людей единственную душу, а оборотней заставить уживаться с волком внутри, у которого свои эмоции и мысли и которого невозможно прогнать, даже если вскрыть собственную грудную клетку когтями. Так или иначе, Чонин испытывал странную гордость за людей, научившихся бережно относится к собственным душам. Теплицу он любил именно за это — когда родители приносили семечко, смотрители сажали его, растили и ухаживали, а еще обязательно заносили в журнал, чтобы регулярно проверять на совпадения. После многих несчастных лет люди научились искать свои истинные пары, и жизнь стала налаживаться, постепенно набирая былую силу. ||| — Добрый день! Желаете посмотреть журналы? Какой у вас цветок? Улыбчивый чернявый мальчишка налетает с вопросами как только колокольчик над дверью приветливо звенит. Он нетерпеливо переминается с ноги на ногу, постукивая длинными пальцами по деревянной стойке регистрации; а налетевший из открытого настежь окна ветер треплет воротник-стойку его светло-голубой хлопковой рубашки. В черных, смоляных волосах путаются озорные солнечные зайчики; пушистые, изогнутые реснички чуть выгорели на кончиках, отчего кажется, будто карамельные глаза обрамляют солнечные лучи; улыбка у него светлая и открытая, а кожа на удивление белая, почти прозрачная и нетронутая загаром. Его зовут Сехун, и он основная причина любви Чонина к теплице. Чонин впервые оказался на солнечной стороне в пятнадцать, когда волк внутри словно с цепи сорвался, таща практически волоком ничего не понимающего мальчишку. Луна, круглая, златобокая, жгла затылок своим бледным желтым светом, словно подгоняя, и Чонин бежал, не замечая ничего вокруг. От своего странного бреда он очнулся лишь тогда, когда над головой светило яркое солнце, а прямо перед ним на расстоянии вытянутой руки стоял такой же как он мальчишка, угловатый и не менее удивленный. Почему волк привел Чонина именно к нему, на тот момент так и осталось загадкой. Полнолуние длится три дня — это знает каждый оборотень с детства, и тогда Чонин впервые провел его вдали от дома и вездесущего хищного оскала луны. С Сехуном они на удивление легко подружились; с ним было приятно и спокойно настолько, что волк почти осязаемо доверительно терся боками о худые мальчишеские ноги и ложился у них верным псом. Сехун всегда знал, что Чонин 'с другой стороны', но в его лучистых глазах не было и намека на страх, лишь азарт и любопытство. Никогда Чонин не забудет те взгляды, которыми одарила его стая по возвращении. В них не было осуждения, только какое-то странное предвкушение. Каждый считал своим долгом спросить, как же такой молодой оборотень, щенок по сути, смог пройти тот жуткий горный перевал, где полегло так много их сородичей, пытавшихся до него. Но Чонин лишь пожимал плечами и удивлялся сам себе — он просто знал, куда идти, словно что-то вело его, и этому не было объяснения. Легенды гласили, что перевал постоянно меняется, и невозможно дважды пройти одной и той же тропой, но Чонин всегда безошибочно находил верную. — Ты же знаешь, что нет, — наконец, отвечает он, изгибая губы в улыбке и выныривая из собственных воспоминаний, замечая, что Сехун все это время просто смотрел на него, блуждая изучающим взглядом по лицу. — Я должен задавать этот вопрос каждому, кто сюда приходит, — отмахивается тот и подпирает щеку кулаком, — я скучал, — просто говорит он, и от его тихого голоса внутри разливается тепло. Чонин скользит цепким взглядом по сехуновым рукам и расслабляется, когда не находит на пальце кольца, означающего, что тот нашел своего человека. Сехун с детства мечтает, как однажды в теплице зацветет такой же как у него цветок белоснежной герберы, как он почувствует пальцами мягкость его хрупких лепестков, и как встретится глазами с тем, кто предначертан. Чонин знает, что у Сехуна сердце из груди почти выпрыгивает, когда он об этом говорит. И возможно, это ужасно, но он не хочет, чтобы это когда либо произошло. Внутренний волк то рычит в ярости, то печально воет от одной мысли, что Сехун будет принадлежать кому-то другому. Кому-то не ему. — Все еще нет? — вкрадчиво спрашивает Чонин. Сехун печально вздыхает. — Все еще нет. И Чонин едва побеждает желание прикоснуться губами к нахмуренному лбу Сехуна, просто накрывая его руку своей и поглаживая мягкую кожу подушечкой большого пальца. Он искренне надеется, что этот порывистый жест выглядит как обычная дружеская поддержка. Сехун с минуту наслаждается теплом чужой ладони, а потом просто улыбается, как всегда улыбается Чонину — искренне и мягко. И это лучше любых слов благодарности. ||| В глубине души Сехун понимает, что шансы встретить истинную пару для него почти равны нулю. Душа рождается вместе с человеком, и если нужное семечко еще не принесли в теплицу, значит тот еще не родился. Сехуну восемнадцать, и это, действительно, большая разница, даже если его суженый появляется на свет прямо в эту минуту. Сехун, сколько себя помнит, все время проводил в теплице — оба его родителя потомственные смотрители, и у него, в общем-то, не было особенного выбора. Эта должность в королевстве очень ценилась и почиталась, но примерно в возрасте пятнадцати лет мальчишке стало очень тоскливо. Кислое чувство, что его лишают самого простого, а именно свободы, постоянно вертелось на кончике языка. Сехун был одинок, с детства его друзьями были чужие безмолвные души, заточенные в яркие цветы — они, конечно, были отличными слушателями, но не более того. В пятнадцать лет Сехун впервые задумывается, каким может оказаться предначертанный ему человек. Он долго смотрит на обласканный теплым ветром цветок белоснежной герберы и пытается нарисовать образ, скрывающийся за ним. У цветка белые лепестки, мягкие и приятные наощупь — значит ли это, что у того человека такие же волосы, шелковые, если запустить в них пальцы? А черная сердцевина, похожая на аккуратную каплю чернил, возможно, обозначает такие же глубокие и невероятные глаза. А потом появился Чонин. И он всегда был очень похож на того, кого Сехун сам себе придумал. Чонин рассказывал ему о жизни на лунной стороне, о стае, о посиделках у костра и о том, как это странно, растить в себе волка и пытаться ужиться с ним. Рассказы получались сумбурными и по-детски эмоциональными, но Сехуну они нравились. Даже больше тех сказок, что перед сном рассказывала мама. — У нас небо совсем не такое, — воодушевленно говорил Чонин, — оно как черный бархат с прилипшей к нему серебряной стружкой. Старейшины говорят, что когда оборотень умирает, его душа становится звездой и отправляется на небо к матери-луне. У нас очень много звезд... С пятнадцати лет Сехун тайно мечтает, чтобы Чонин оказался именно тем, кого он сам себе придумал. ||| — Куда мы идем? — спрашивает Чонин, когда Сехун, улыбаясь, тащит его за запястье — кожу приятно покалывает под подушечками его пальцев. Дорожная пыль оседает на мысах их ботинок; солнце палит нещадно, забираясь юркими лучами прямо за воротник, но внутренний чонинов волк идет покорно, не взирая на жару. — Хочу кое-что тебе показать, — просто отзывается тот, щурясь от яркого солнечного света, что растворяется в карамельных глазах-полумесяцах. И Чонин понимает, что пошел бы куда угодно за этими глазами. Приведи его Сехун к обрыву и толкни, он бы не сопротивлялся. Они идут быстро, и, когда время от времени Чонин оглядывается, город с его высокими дозорными башнями оказывается все дальше, а шум и гул голосов вовсе стихают, оставляя лишь крики стрижей высоко в небе и песни цикад в высоких деревьях с чуть желтыми от горячего солнца шелестящими кронами. За пределами города много полей, и если с северной стороны они все возделываются, то с южной — это просто бескрайний зеленый океан, завораживающий и одинокий. Чонин проводит ладонью по травяным волнам и подставляет ветру лицо, с удовольствием отмечая, что горы, плотным кольцом опоясывающие королевство отсюда хоть и видны, но смотрятся совсем низкими. Сехун взбирается на один из холмов и воодушевленно машет, призывая не останавливаться. Солнце светит ему в спину, делая похожим на какую-то безликую тень. Внутренний волк Чонина нетерпеливо перебирает лапами, и тот даже удивленно смотрит через плечо, когда колени подгибаются, словно зверь толкается в них лбом. За холмом все оказывается совершенно иначе — будто бы он разделяет два разных мира. Яблони, высокие и изящные, цветут мелкими белыми цветами, лепестки которых осыпаются на землю от неосторожного ветра; под их кронами приятная тень и легкая прохлада. Сехун сидит, привалившись спиной к шершавому стволу, и смотрит из-под ресниц; в его черных смоляных волосах запуталась пара белоснежных лепестков, а рассеянный солнечный свет танцует на расслабленном лице. — Дикие сады, — говорит он, когда Чонин медленно опускается рядом так, чтобы их плечи соприкасались, — а за ними община бездушных. Чонин в удивлении изгибает бровь. — Я думал, бездушных уже не осталось? — Да, почти все умерли, — со странной улыбкой говорит Сехун, — но это не значит, что у них не осталось семей. Так сложилось, что бездушным с их проклятием не было места в городе, и они ушли, создав собственные общины. Все говорят, что нельзя быть счастливым с тем, кто тебе не предначертан, а они смогли. Они создавали семьи по велению сердца, понимаешь? У них был выбор, и они решили, что дадут его своим детям. Никто из потомков бездушных не знает своего цветка. Зерно ведь не обязательно сажать сразу после того, как рождается ребенок. И они придумали свой обычай — собирать семена в один мешок и высаживать лишь тогда, когда набирается, например, десять. Голос Сехуна тихий, размеренный теряется в шелесте листвы, отчего начинает казаться, что он повсюду. — Знаешь, — тем временем продолжает он, — а ведь я им завидую. Они свободны. Чонин не сдерживается и переплетает свои пальцы с сехуновыми, наслаждаясь теплом и мягкостью чужой кожи. — Свобода — не всегда хорошо, — говорит он, упираясь затылком в теплый ствол, — у меня внутри живет волк, и в полнолуние я не могу его контролировать именно потому, что он свободен. У нас с ним нет признавшей нас пары, мы как две разные личности в одном теле. Свобода для нас равносильна муке. Сехун ловит усталость в чужом бархатном голосе, и сердце в груди пропускает удар. Он смотрит на профиль Чонина, на размеренные движения его кадыка и опускает взгляд на их переплетенные пальцы — его смотрятся еще бледнее на фоне смуглых чониновых, что странно — они словно изначально какие-то неправильные, ведь это Сехун должен быть смуглым, живя на солнечной стороне, а Чонин — бледным, ведь холодный лунный свет не впитывается в кожу. Словно они изначально не из своих миров. На мгновенье Сехуну кажется, что он замечает желтый, какой-то звериный отблеск в черных глазах Чонина, и вопрос срывается с языка быстрее, чем он успевает подумать: — А ты покажешь мне своего волка? Чонин, на удивление, лишь улыбается как-то довольно и хитро, и радужка его глаз отчетливо заливается густым янтарем. — Я уж думал, ты никогда не попросишь, — смеется он, будто только этого и ждал и поднимается на ноги, расстегивая мелкие пуговицы на рубашке, — не хочу порвать одежду, — поясняет он, ловя удивленный взгляд Сехуна. Тот цепляется взглядом за дорожку темных волос, спускающихся от пупка за кромку штанов, и отворачивается, пряча румяные щеки. Чонин шуршит одеждой, кажется, целую вечность, и звук этот будто перекрывает все остальные звуки. Румянец не хочет сходить с бледных сехуновых щек, и тот упрямо не поворачивает голову, пока что-то мокрое и холодное не утыкается ему в самое ухо. Большой черный волк смотрит на него умными янтарными глазами, навострив уши и перебирая передними лапами по шуршащей траве словно в нетерпении. Сехун завороженно ведет подушечками пальцев по длинным острым когтям, что без труда вспарывают мягкую землю; оглаживает ладонями крепкие лапы; нажимает на мокрый кожаный нос, вызывая у зверя шутливое рычание; и зарывается пальцами в жесткую черную шерсть на холке — она горячая от солнца и приятно колет ладонь. Зверь стоит неподвижно, позволяя исследовать себя, изучать. Сехун смелеет и касается пальцами белоснежных клыков — они чуть липкие от слюны и гладкие словно фарфоровые, такими не составит труда перегрызть его пополам, но Сехуну не страшно. Он садится ближе и обнимает волка за шею, пряча лицо в его лоснящейся шерсти. — Ты пахнешь, как обычная собака, — не сдерживается он от смешка. Зверь как-то презрительно фыркает и щекотно утыкается носом в изгиб сехуновой шеи. Тот на мгновенье теряется от такого жеста — он вдруг думает, что нос волка — это нос Чонина, и румянец снова окрашивает бледные щеки в алый. Все это гораздо более интимно и лично, чем Сехун мог себе представить. Когда Чонин снова становится человеком, Сехуну странным образом не так неловко, как должно было бы быть. Он всматривается в него по-новому и вдруг понимает, что Чонин не хочет быть похожим на своего волка — у зверя густая черная шерсть, жидкий янтарь в глазах и хищный оскал; у человека светлые волосы, глубокие черные глаза и мягкая улыбка. Они снова сидят, привалившись к дереву и соприкасаясь плечами, и никто не решается говорить. — А ты пахнешь солнцем, — после обращения голос у Чонина хриплый и будто бы еще более бархатный. Сехун смотрит на смуглую ладонь, покоящуюся на чониновом бедре, и закусывает губу, не решаясь вновь переплести пальцы. — А чем пахнет солнце? Чонин прослеживает его взгляд, улыбается самыми уголками губ, сам берет его ладонь в свою и отвечает тихо, будто боится, что его услышит кто-то лишний: — Тобой. ||| Чонин проводит на солнечной стороне три дня и скрывается в горах, когда наступает полдень. На лунной стороне в это время как раз полночь, и это значит, что холодный лунный диск идет на убыль, теряя свою губительную силу. Так происходит каждый месяц — волк Чонина рвется туда, где чувствует себя в безопасности. К Сехуну. К своей паре. И зверь искренне не понимает, почему человек так противится очевидному. Сехун мягкий и теплый, добрый, и улыбка у него искренняя, счастливая; глаза лучистые, а кожа словно светится изнутри. Сехун весь будто соткан из солнечного света, и на лунную сторону ему нельзя — зачахнет в вечной холодной ночи. Чонин понимает это. Его внутренний волк от этого бесится, рвется с цепи, рычит и кусает в самое сердце. — Возьми меня с собой, — просит Сехун и на мгновенье оглушает этой просьбой Чонина. Тот стоит, не двигаясь, и словно борется сам с собой. '— Вот же оно! —Волк внутри мечется, лает, царапается, — Глупый-глупый человек! Бери. Твое. Наше.' Сехун теряется, когда на лице Чонина слишком явно отражается паника, и исправляется, заикаясь: — В гости. Чонин расслабляется, улыбается вымученно и кивает. '— Глупый-глупый человек, — трясет мордой волк, отворачивается и прячется в самом темном углу.' Чонин, как никогда, с ним согласен. Мать Сехуна, женщина средних лет с каштановыми волосами, выгоревшими на солнце до рыжего оттенка, лишь улыбается, случайно застав их в теплице. Ее не замечают, и она провожает понимающими светло-карими глазами уходящего Чонина, а затем переводит взгляд на Сехуна — он стоит к ней спиной, плечи его напряжены, и она точно знает, что губы плотно сжаты. Женщина подходит к нему почти бесшумно, лишь складки шелестят на ее длинном светло-кремовом платье, и кладет изящную ладонь на широкое плечо, чуть сжимая. Сехун будто бы отмирает и растерянно смотрит сверху вниз — он хоть и выше своей матери на полторы головы, всё равно чувствует себя маленьким, несмышленым мальчиком рядом с ней. Женщина все понимает, и Сехуну отчего-то неловко, будто бы его поймали за воровством сладостей перед обедом. Она смеется звонко, почти хрустально, и глаза ее приобретают форму полумесяцев, совсем как у Сехуна; а затем ерошит тому волосы на макушке, как делала в детстве, когда хотела мягко за что-то его пожурить. — Когда солнце и луна снова встретятся, помнишь? — загадочно спрашивает она, и отдает Сехуну небольшой сверток из мягкой телячьей кожи, — я знаю, ты примешь верное решение. У Сехуна холодеют кончики пальцев, когда внутри свертка он обнаруживает цветок белоснежной герберы, уложенный бережно, со спрятанным во влажный мешочек корнем. И это очень странное чувство, когда держишь в руках собственную душу и волен делать с ней, что угодно. Он порывисто обнимает мать, целуя в щеку, и никак не может успокоить разбушевавшееся сердце. — Спасибо, — выдыхает он. Женщина лишь успокаивающе гладит его между лопаток. ||| — ... и падут вековые горы, что нерушимой стеной дробят целое на две части; и снова станет единым небосвод над Желтым Королевством, когда солнце и луна снова встретятся. Голос матери, мелодичный и вдумчивый, звучит в голове Сехуна на повторе. У него за плечами рюкзак, в котором вещей мало, но зато душе в нем не тесно. Он нетерпеливо теребит лямку и заглядывает в глаза Чонину — взгляд у него встревоженный и какой-то печальный. — Не знаю, сколько понадобится идти, — говорит он, — перевал все время меняется, так что... Сехун кладет ладонь ему на плечо, как бы говоря, что все хорошо, и первым ступает на извилистую тропку у подножия двух гор-исполинов, что возвышаются над ней по бокам словно врата в неизвестность. Они идут молча — Чонин впереди, а Сехун сзади, шагая след в след, — это не требуется, но какой-то липкий страх потерять его из виду заставляет делать именно так. В горах оказывается тихо как в могиле, только ветер завывает между камнями, жутко и неприятно. Воздух, густой и плотный, спускается в легкие как какая-то слизь, а пыль оседает на ботинках, вздымаясь клубами от каждого шага. Спустя, кажется, целую вечность пути над ними все еще ярко светит солнце, что означает, что эта часть перевала все еще принадлежит солнечной стороне. Чонин заметно нервничает и кусает губы, движения его становятся резкими, а дыхание учащается. На мгновенье ему кажется, что перевал просто не пустит его с Сехуном. Волк, однако, волнения человека не принимает и продолжает упрямо тянуть в лишь ему известном направлении. И это один из тех редких случаев, когда Чонин ему благодарен. Сехун устал, ноги от долгого скитания по каменистым тропам горят и тяжелеют, и держится он на чистом упрямстве. Солнце продолжает жечь, словно насмехаясь, его кусачие лучи лезут за воротник, и пот застилает глаза. Нервозность Чонина фонит в воздухе, передаваясь Сехуну как противная зараза, и тот уже привычно кладет ладонь на плечо, успокаивая. Проходит еще примерно час бесконечных скитаний прежде, чем Сехун, замирая, выдыхает: — Красиво. Горизонт перед ними окрашивается ярко-рыжим, а перьевые облака плывут по небу алыми всполохами. Закат отражается в карамельных сехуновых глазах, затапливая радужку и концентрируясь в расширенном зрачке. Чонин не согласен — Сехун гораздо красивее. — Граница, — с облегчением выдыхает он, позволяя себе счастливо улыбнуться, — когда идешь с лунной стороны, видишь рассвет. Он тоже красивый, розовый с золотыми облаками. Я покажу тебе. Закатное солнце не жалит, приятно лаская кожу. Оно растекается по ней охрой, и Сехун подставляет ему ладони, счастливо улыбаясь. А затем садится на колени и вынимает из рюкзака сверток, что дала ему мать. На границе почва мягкая, а не сухая прессованная пыль, и цветку должно быть приятно под мягкими рыжими лучами. Он выкапывает ямку прямо руками, не обращая внимания на забивающуюся под ногти землю, и гладит подушечками пальцев гладкие белоснежные лепестки, коротко касаясь бархатной черной сердцевины, словно прощаясь. — Зачем ты делаешь это? — в неверии спрашивает Чонин, и голос его сиплый, надломанный. Сехун поднимается, отряхивает коленки и подходит к нему почти вплотную, обвивая руками шею. — Ты бы никогда не решился. Чонин смеется так легко, запрокидывая голову, что Сехун не может не засмеяться в ответ. А затем просто обхватывает ладонями чужое лицо и целует. Мягко и неспешно, как всегда хотел, растягивая удовольствие. В конце концов, у них ведь еще так много времени впереди. Волк впервые за долгое время счастливо урчит, сворачивается клубком у самого сердца, прячет нос в черной жесткой шерсти и затихает. На границе тем временем совсем бледные загораются первые звезды. ||| — Желтое Королевство с тех пор не стало единым, и горы не превратились в кучку камней. Но перевал больше никогда не менялся, и путь с одной стороны на другую так и остался открытым. Удивительно и то, что один цветок белоснежной герберы дал начало целому полю, раскинувшемуся на границе, будто бы одна душа была настолько большой, что могла вместить в себя бесконечное множество. Проклятия не разрушаются в один миг, но кто знает, может быть, когда-нибудь солнце и луна снова встретятся и разделят один небосвод. К концу рассказа дети уже спят, устроившись на пледе прямо на земле у трескучего костра. Сехун смотрит на них с улыбкой, и языки пламени тенями танцуют на его бледном лице. Звездный свет перламутром искрится в смоляных волосах и замирает между ресниц. Чонин обнимает его со спины, целуя в изгиб шеи, и луна-мать всех оборотней, полная, златобокая наблюдает за ними внимательно, почти пристально. Ее холодный желтый свет баюкает в своих объятиях, и внутренний чонинов зверь лишь усмехается, не чувствуя давления.