5 раз, когда Микки разговаривал со своим животиком и один раз, когда он не стал скрывать этого

Йен до сих пор не мог понять, когда их жизнь успела так кардинально изменится и пару месяцев на их улице успел побывать праздник. Это кажется шокирующим, наблюдать, как Микки внезапно начинает тошнить каждое утро, слушать жалобы о том, как все становится хуже, будто вот-вот разорвется бомба и появляются новые жуткие вкусовые пристрастия, в виде сыра и соленых огурцов, а еще этот дерьмовый привкус после поцелуев и дурацкий растущий живот. Йен даже не заметил сначала, пока Лип не предложил все же отвезти Микки в клинику, чтобы того на всякий случай проверили. Так они и поступили и уж точно, даже в самых безумных снах, не представляли, что услышат такую новость. — Вы беременны, мистер Милкович, шесть недель. — Я блядь, что… — Он чего?! Доктор фальшиво улыбнулся, делая это двадцатый раз за день. — У вас будет ребенок. И после всех книг, листовок, ночных размышлений возможных причин того, как это отразится на них, Йен сдался, просто позволив природе идти своим путем. Однако подобное известие оказалось сложным для Микки. Это ведь его тело, его жизнь и теперь ему придется принести в жертву девять месяцев, пока ребенок рос внутри него, и разумно предположить, что все это было против его воли. Поэтому Йену пришлось долго отговаривать от аборта, что является еще одной веской причиной из-за чего Йен не мог заснуть, размышляя, как их жизни могли так измениться. Это в равной степени касалось их двоих. И Йен должен продолжать напоминать Микки об этом. Все-таки через семь месяцев, Йен начал замечать кое-что еще. Микки никогда не нравился его живот; это заставляло его чувствовать себя толстым, уродливым, и еще хуже — слабым. Что ничуть не помешало Йену заключать его в объятья, нежничать с ним и разговаривать со своим ребенком. 1) 2 месяцами ранее… Йен просыпается из-за того, что его спина замерзла; пару часов назад Микки перетянул на себя большую часть одеяла, заставив довольствоваться крошечной его частью. В маленькой комнате, именуемой спальней, темно, единственный источник света — уличный фонарь, лучи которого проникают сквозь плотно закрытые шторы. — Микки…— бубнит Йен, пытаясь немного пододвинуть его. — Эй, Мик, — вновь пробурчал он, нащупывая в темноте тело. Он запоздало понимает, что остался один в кровати и осознание данного факта, заставляет его сесть, пытаясь сонным взглядом отыскать своего беременного парня. Небольшой шум, едва различим, и Йен выскальзывает из одеяла, ища источник. Как только он подходит к двери, то слышит голос и слишком хорошо знает, кому тот принадлежит. С тихим скрипом Йен совсем чуть-чуть приоткрывает дверь, заглядывая в крошечную щель и замечая во мраке фигуру, лежащую на диване с немного выпирающим животом. Йен чувствует неприятное волнение, а пальцы цепляются за дверную ручку. Микки разговаривает с животом? Он общается со своим ребенком? Внимательно прислушиваясь, Йен различает: — …я и Йен были в полном порядке, он вернулся в сраный мед, не собираясь больше высовывать свою голову и делать всякую сумасшедшую фигню. Мы переехали сюда, начали совместную жизнь, и тогда ты… — голос Микки едва слышен, но даже царящая тишина в квартире не способствует лучшей слышимости. Йен не уверен, что Микки расстроен или устал, может быть ему страшно, но он знает, что тон Микки звучит немного рассеяно, а руки неловко лежат по бокам, будто ему сложно дотронуться до своего живота. — Как долбаный инопланетянин, вторгшийся в нашу жизнь и портящий все. Я имею в виду, что еще не готов иметь детей, я обязан присматривать за Йеном, а не за одним гадящим, плачущим и сблевывающим ребенком. Я не могу — я просто… — голос Микки срывается, а его тяжелое дыхание все равно, что удар под дых для Йена. — Ты выбрал пиздец, какой неподходящий момент, чувак. Самое, бля, неудобное время. — Доктор сказал, что шанс забеременеть у мужчин — два процента и я в этом блядском проценте. Это редкость и, бля, диковинка, — стонет Микки, смеясь, пока его глаза смотрят на огромный живот. С самого начала Йен знал, что Микки не хотел оставлять ребенка, ведь это было неожиданностью для них, но Йен также понимал, что в тайне Микки хотел это. Всего. Паника постепенно начинает нарастать, Йен задерживает дыхание. Он не готов, черт да никто никогда не готов завести ребенка. Но больше всего его пугало, что Микки не хотел быть отцом, и мог уйти, никогда больше не возвращаясь, не принимая участия в воспитании малыша, как только тот появится на свет. — Я не могу это сделать, — шепчет Микки, голос его полон нежности и слегка вибрирующий. Йен догадывается, что Микки вовсе не был зол. Он напуган. Точно также, когда Йена отправили проходить лечение в психиатрической клинике. — Блядь. — Отчетливо слышит Йен. Он видит Микки, потирающего лоб и ему трудно устоять на месте, чтобы не подойти ближе и не дотронуться до гладкой кожи. Йен не уверен, стоит ли обнародовать свое присутствие и говорить Микки, что он не должен чувствовать себя одиноким, когда тот рядом и готов всегда выслушать. Единственное в чем Йен уверен, это в том, что Микки потребуется какое-то время подумать и понять, что делать дальше, ведь это его тело, его ребенок и в скором времени все изменится. Поэтому он отходит от двери, оставив ее открытой и почти сразу слышит Микки, а точнее его затрудненное дыхание. Медленно, Йен скользит обратно под одеяло, пялясь в потолок. Он напряженно ждет, лежа в темноте, и выжидает, когда Микки вернется в комнату. Закрыв глаза, Йен прислушивается к шагам Микки, мысленно моделируя ситуацию, вслушиваясь в его дыхание и в каждый вздох. Йен чувствует, как прогибается матрас под тяжестью Микки и как тот, бурча, перетягивает одеяло на себя, так что рыжий вновь чувствует холод. Все еще притворяясь спящим, Йен пододвигается ближе к нему, греясь, обнимая Микки и притягивая его. Микки не знал, как быть, сначала он напрягается, но тут же расслабляется под его прикосновениями; тихий вздох облегчения вырывает из него, стоит рукам Йена лечь на его большой живот. Йен уверен, что Микки не станет обсуждать случившееся, утром, но это единственный способ доказать Микки, что он не один. 2) Выключив душ, Йен вылезает из ванной и тянется за полотенцем, что лежит на крышке унитаза. Они закрыли все зеркала в доме после внезапной вспышки гнева Микки и истерики, по поводу того, что тот ненавидел свое отражение, особенно когда находился в ванной. Йен все еще чувствует себя виноватым, ведь он так хотел убедить парня, что тот все еще прекрасен, и даже с животиком тот все еще оставался спортивным и подтянутым, так что в глазах Йена выглядел как самый горячий любовник на свете. Йен стягивает полотенце с зеркала, проводя рукой по промокшим волосам. После оборачивает полотенце вокруг бедер, выходя из ванной комнаты, ступая мокрыми ступнями по полу и направляясь к спальне, что в конце коридора. Затем он резко останавливается; вода стекая вниз по спине и капает на пол. Микки разговаривает и хныкает; его голос дрожит, а сам тот кажется, не замечает, что Йен уже вышел и находится по ту сторону стены. Йен чувствует, как сердце пропускает удар, а губ касается едва заметная улыбка. — К черту тебя и твой голод, — смеется Микки с полным ртом сыра и, заедая огуречным сэндвичем, что Йен специально сделал для него. — Я ем всякую херню и мне она нравится. Соленые огурцы и сыр, мать вашу, кто бы мог подумать? Йен немного наклоняет голову, заглядывая в дверной проем и замечает, как его парень лежит на диване, а на его огромном животе лежит тарелка с бутербродами. — Это отвратительно, — хмурится Микки, проглатывая половину сэндвича. — Очень противно. Мне не нравятся твои вкусовые пристрастия, малыш, они довольно хреновые. Йен улыбается, видя как Микки делает еще один большой укус, запрокидывая голову назад от удовольствия. Йен уже готов уйти, пока Микки не начинает говорить. — Лучше бы тебе найти другие любимые блюда, когда ты родишься, потому что Йен умер бы от отвращения, узнай, что мы с тобой едим втихушку, — Микки смеется над самим собой, положив остаток сэндвича на тарелку и убирая ту в сторону. Йен не мог оторвать от него взгляда и не мог помочь, все на что он способен — глупо улыбаться, пока его сердце пропускает удар, смотря на такого милого Микки. Микки же поглаживает живот, отрыгиваясь, так что этот звук, наверное, эхом пронесся по их крошечной квартире. — Куда подевался этот засранец, не знаю как ты, но я голоден. Хочешь поесть нормальной еды? — спрашивает Микки у живота, фыркая и смягчая тон, что делает лишь тогда, когда переполнен эмоциями и любовью. Йен не может сдержать улыбки, чувствуя, как краснеют щеки, ведь он вновь подслушивает разговор Микки с ребенком. — О, ты чертовски голоден, какой сюрприз. Эй, Йен? — кричит Микки, положив руки на живот, пока тот нерешительно топчется за дверью, придерживая рукой полотенце. — Господи, ебать, где ты был? — вздрагивает Микки, упирая руки в бок и замечая парня. — Э-э, в душе, — Йен качает головой, щурясь и направляясь в сторону спальни, на ходу стягивая полотенце. Он слышит стон Микки и звон тарелки, продолжая согласно кивать своим мыслям. — Соленые огурцы и сыр, да? — А что еще это может быть? 3) Было 3 часа ночи, когда они прибыли в больницу. Микки упал и пролежал несколько часов на полу, пока Йен не вернулся домой после работы и это зрелище было самым жутким, что он, когда-либо видел; Микки распластался на полу, руки сжаты в кулаки, так что выделяются венки, а живот… он орал от боли. Йен не мог ни о чем думать, лишь дрожащими пальцами вызвать скорую, сидя рядом и крепко держа за руку Микки, пока не появились парамедики. Наконец, врачи вышли и рассказали, что это преждевременные роды, а кровь, стекавшая по ногам Микки, не что иное, как отслоение плаценты, но Йена заверили, что с Микки все уже в полном порядке, но тот все-таки решил остаться на ночь. Йен никуда не уходил, ни на работу, ни еще по каким-то делам, лишь сидел рядом с койкой Микки, положив голову на одеяло и переплетя его пальцы со своими. Он просыпается, услышав тихий голос, при этом, не чувствуя руки. Когда Йен пытается пошевелить пальцами, то все занемело, невозможно почувствовать ничего, даже прикосновения Микки, что вызывает в нем неосознанный приступ паники, пока не различает голос Микки. — Хэй, чувак, — шепотом говорит Микки, немного приспуская одеяло и дотрагиваясь до круглого живота. Йен не собирается поднимать голову, ведь он так любил видеть Микки именно таким: открытым и очень заботливым. Микки громко сглатывает, пока его рука немного рассеяно гладит живот, что он в тайне любит делать больше всего. — Мы попали в переделку, верно? — Микки пытается удобнее устроиться, и Йен осторожно переворачивая голову, так чтобы сквозь полуприкрытые веки, увидеть слезы в уголках глаз Микки. — Они говорят, ты мог умереть, ну это всего лишь слова, но вряд ли дурацкие врачи стали бы мне лгать, — жалуется Микки и Йен едва не засмеялся, услышав этот тон, который тот редко использовал. — Я думаю, ты крепкий парень, да? Я имею в виду, ты же еще надерешь зад этому миру, особенно имея двух папаш — геев. Чувак, ты можешь выбирать кого хочешь, но другие дети, — он вытирает тыльной стороной ладони глаза, искоса глядя на Йена, прежде чем пойти на попятный. — Не переживай, малыш, я научу тебя кое-чему, Йен наверное надерет мне за это задницу, но, полагаю, для тебя он сделал бы тоже самое. Йен разрывается от желания обнять Микки или еще немного понаблюдать за своим парнем, который вел себя иначе, оставаясь, как ему казалось, наедине с самим собой. Это очаровательное зрелище. Микки готов преподать пару жизненных уроков их ребенку, его суровый гопник Микки. И в такие моменты, Йен видит ту особую связь между ними, каким становиться его взгляд, как меняется тон, превращаясь в заботливый, ласковый и мягкий, так что ничего не напоминает о привычной взрывной манере общения Милковичей. Притворяясь спящим, Йен принимает не совсем удобную позу, чувствуя как Микки рядом с ним напрягся, а руки, все еще лежащие на животе, замирают. Наступает полная тишина, лишь раздается умеренное дыхание, Йен ощущает чужую руку, гладящую по волосам и зарывающуюся в рыжие волосы. Он думает, что об этом стоит поговорить, пока не слышит свистящий шепот Микки: — Однако вот твой папочка. Вот момент, когда Йен чувствует, как в Микки зарождаются первые ростки нежности. Микки никогда не называл так ни себя, ни его, но Йен совсем не против того, чтобы слышать это волшебное слово как можно чаще. 4) — Святое дерьмо, — слышит Йен, проходя по узкому коридору квартиры, полагая, что Микки смотрит очередной боевик или разговаривает со своим животом. Йен готов поспорить, что Микки возьмет свои слова обратно, если Йен заглянет в гостиную и тот сразу сделает вид, что ничего не происходит, поэтому он решает встать рядом с дверью, чтобы услышать монолог Микки. Даже если его парень не будет делать этого в открытую или хотя бы в его присутствии, то Йен всегда будет так прятаться, когда Микки начнет по душам общаться со своими детьми, ведь это очень редкое и удивительное явления, которое Йен никогда не сможет разлюбить. Микки обнимает свой живот, с досадой скрипя зубами: — Хорош уже бить меня, засранец, — Йену хочется рассмеяться вслух, ведь губы расползаются в улыбки при этих словах, ведь он понимает, что Микки любит, когда пинается ребеночек и одновременно ненавидит. Обычно Йен сидит с ним, потирая больное место и получая удовольствие от того, что их ребенок толкается, что лишний раз доказывает, что он действительно находится внутри живота Микки, самый настоящий крохотный младенец. — Это что твоя месть мне за то, что я накричал на твоего папу? — смеясь, спрашивает Микки. — Меня этим не переубедить, ведь он тот еще мудак, — он аккуратно потирает кожу на животе, морщась при каждом пинке. — Ты сам это увидишь, — снова продолжает Микки, осторожно осматривая комнату на предмет наличия Йена, прежде чем добавить. — Он пытался заставить меня съесть сэндвичи с листьями салата и овощами, решив закормить тебя витаминами до смерти. Йен тихо смеется, слыша это бормотание. — Только представь гребанные сэндвичи с салатом, — со знанием дела произносит Микки, хотя в самом начале был не против здорового питания. Это должно идти на пользу здоровья их ребенка, но ему не нравилось, что постепенно сам Мик стал получать от такой еды удовольствие. Йен понимает, что Микки всегда был упрямым бараном. И не то, чтобы Йен не мог как-то на него повлиять. (У него были стальные яйца). Все еще подслушивая, Йен различает смех Микки. — Господи, ты прямо как твой папаша, верно? Чертовски настойчивый, — качает головой Микки, после кладет голову на спинку дивана, пытаясь расслабиться, пока руки продолжают успокаивающе гладить живот. На его лице появляется ухмылка, Микки смотрит на открытую дверь и пустой коридор. — Заебись. Я поговорю с ним, но ты не должен ничего говорить ему об этом, — Микки радостно улыбается. Теперь черед сердцу Йена учащенно биться и плавиться от этой любви. 5) Йен возвращается с работы на пару часов позже, после двух дополнительных смен, потому что тот работал самым младшим обслуживающим персоналом. Несмотря на должность в офисе, ему все еще приходится работать в две смены в кафе, так как Микки теперь не в состоянии работать в мастерской, а деньги были не лишними. С большим трудом, вымотанному Йену удается вставить ключ в замочную скважину, прикрывая зевок рукой, а после медленно открыть входную дверь. Телевизор выключен, комната погружена во мрак. Микки нигде не видно и Йен предполагает, что тот либо блюет в туалете, либо спит в кровати. Йен осторожно ступает, так чтобы половицы под ногами не скрипели, приближаясь к ванной комнате. Как можно быстрее, тот смывает с лица усталость, принимает наскоро душ и насухо вытирается, переодеваясь из рабочей одежды в боксеры Микки и старую футболку Липа, которую нашел в прачечной. Он мысленно представляет, как ляжет рядом со своим парнем в теплую постельку, прежде чем обращает внимание на голос. Но на этот раз это не просто монолог, Микки поет. Тот немного фальшивит и поет немного ниже, но Йен чувствует, что готов еще сильнее влюбиться в него. Очевидно, он не слышал, как Йен пришел и не заметил свет фонарика его телефона, которым тот освещал свой путь до ванной. И да, Йен не знает что это за песня, но он уверен, что это именно та, о которой Микки говорил пару месяцев назад; та самая, которую его мама пела во время грозы. Глаза Микки закрыты, а руки лежат на животе, когда он начинает петь следующую строчку: — … я говорю каждой маленькой звезде о том, как приятно думать о тебе… — его голос вибрирует, как после сна. Микки поглаживает большими пальцами выпирающий живот. Йен задерживает дыхание, тело оцепенело, а глаза блестят от слез, когда он видит эту картину. Еще пару дней назад, когда Йен пел животику Микки, брюнет всячески издевался над ним и протестовал, но как только малыш перестал пинаться, то был чрезвычайно ему благодарен. — Почему я не сказал тебе… — шепотом поет Микки. Брюнет, наконец, открывает глаза, глядя на собственные руки, обнимающие живот, а его глаза удивленно раскрыты. Йен, кажется в трансе, а его сердце учащенно бьется в груди. Лицо Микки расслабляется, все мимические морщинки разглаживаются, а сам тот радостно улыбается, чуть громче напевая последнюю строчку, — … возможно, когда-нибудь ты полюбишь меня… Йен не может описать словами, что испытывает, ведь это чувство настолько невероятно. Еще два месяца назад Микки не был уверен в правильности происходящего, был испуган, сильно злился, а в конечном итоге Йен застает его поющим для малыша, что само по себе является удивительным зрелищем. +1 Микки не сразу замечает, как младенец внутри реагирует на поведение Йена, тот еще не понял действие их связи, когда возвращается в их спальню и лицом к лицу сталкивается с реальностью: Йен пустым взглядом смотрит на дверь, завернувшись в одеяло, будто в спасительный кокон, пытаясь отгородиться от мира. Микки знает, что происходит с ним и видит подобное не в первый раз, они уже справлялись с этим, но сейчас все иначе. Каждый пинок в живот, заставляет Микки с ужасом признать, что больше всего он боится этого холодного пустого взгляда Йена, чье тело сейчас так сильно дрожит. Первое, что он делает — это завтрак, сэндвичи и стакан воды. Таблетки Йена были эффективными, но с течением времени действие снижается, как сейчас и требуется или новый препарат или больше доза. Микки связывается с клиникой и записывается на прием, подробно описав ситуацию и заверив, что никого присылать не нужно, чтобы помочь Йену выйти из дома. Он берет в руки тарелку и стакан, а после направляется в спальню, чувствуя как очередной сильный пинок младенца, заставляет его идти медленней. — Эй, Галлагер, — кричит он, пиная закрытую дверь. Йен бормочет что-то неразборчивое, укрывшись одеялом, так что Микки самому приходиться угадывать. — Тебе нужно поесть, — он подходит к кровати, поставив тарелку и стакан на прикроватный столик рядом. Микки с трудом наклоняется и отодвигает край одеяла, чтобы взглянуть в глаза Йену. — Йен, — снова обращается он, пока его вторая рука, гладит то место, куда пришелся очередной толчок ребенка. Бледный, как снег Йен, с его красными глазами и опухшими от слез веками, качает головой, стараясь вновь спрятаться в себе, воздвигнув вокруг очередную крепость. — Просто оставь меня в покое, — доносится прямолинейный грубый голос Йена. Это практически разбивает Микки сердце и немного пугает каждый раз, но после глубокого вдоха, пытается дотронуться до ног Йена, заставляя подняться, но тот уворачивается от прикосновений. Микки мог бы назвать Йена эгоистом, особенно когда ему с трудом удается двигаться из-за беременности и ребенка, что рос и развивался внутри него, но он понимает отчасти истинную причину такого состояния. Йен испуган. Больше него, наверное. Дело не в бессонных ночах, грязных подгузниках и плаче ребенка; они оба имели кучу подсознательных страхов. Микки боится в конечном итоге превратиться в своего папашу, ведь наверняка один из его гнилых генов передался Микки, а от него младенцу. Но Йен всегда обещал ему, что сам лично надерет Микки задницу, когда тот начнет вести себя как Терри. Йен, понятное дело, переживал, что дефектный ген матери мог достаться ребенку. Ужасно, если невинное дитя получит биполярку и может проебать свою жизнь, разрушая до основания все, что ему дорого. Пусть Йен никогда не говорил ему и не намекал, но Микки догадывается, что за каменным лицом Йена, всегда скрывается внутренний страх. Микки наблюдает, как сознание Йена практически сразу покидает пределы этой комнаты, желая чувствовать себя свободнее, и на этот раз Мик знает, как следует поступить. Несколько недель он скрывал это, делал лишь тогда, когда думал, что Йен не заметит или шифровался, боясь выставить себя идиотом или еще хуже, что Йен кому-нибудь разболтает и похоже оказался неправ. Вместо этого Микки с трудом, кряхтя укладывается на кровать, закинув ноги, пытаясь найти удобное место, пока Йен лежит на своей законной правой стороне кровати. Глядя в потолок Микки пытается отдышаться из-за ходьбы вокруг кровати (худшая часть беременности — огромный вес из-за чего он ощущал себя огромной неповоротливой десятитонной баржей) и тянет край одеяла, закрывая живот. Его мучает, что Йен еще не знает, что Микки установил пол ребенка. Прокашлявшись, Микки упирается одной рукой, пытаясь немного приподняться, а другой рукой поглаживать спину Йену. — Привет, малыш, — начинает Микки, не представляя, что говорить сейчас, особенно в такой напряженный момент, когда собираешься в присутствии кого-то еще поговорить с ребенком. — Мне требуется твоя помощь, — шепчет Микки, чувствуя, как напрягается спина Йена. — Смотри, твой папа болен. Иногда он как солнечный зайчик бегает наперегонки, бля, с восходом, а в другие дни просто лежит в кровати и весь день спит, — Мик с грустью смотрит на Йена. — Ты должен приглядывать за ним, так же, как и я, и ты обязан помогать мне делать эти сэндвичи и я знаю, он будет любить, ебать, каждый стакан воды, что ты принесешь ему утром. Самое главное, нам нужно показать, как много он для нас значит. — Микки редко использует заботливый тон, но невозможно равнодушно смотреть на Йена, отгородившегося от всего, поэтому он обязан сказать это. — Я знаю, почему он боится, — начинает Микки, а его голос чуть дрогнул, опасаясь возможной реакции Йена, но дыхание его парня спокойное и вопреки всему из-под одеяла не разноситься никаких звуков. Сам же поглаживая живот, его сердце начинает учащенно стучать, в самом начале он не хотел ребенка, ведь он — подросток, но Йен помог преодолеть все это. Через драки, скандалы, битье тарелок Йен прорвался к нему и заставил его поверить, что это будет лишь на пользу. Йен сделал это — Микки вновь дотрагивается до Йена, будто пытается помочь ребенку установить связь со своим отцом. Вздыхая, Микки продолжает: — Он, думает, что может что-то испортить, и действительно, если кто-то из нас и собирается что-то проебать, то обещаю, этим человеком буду я, — Йен протестующе стонет из-под одеяла. — Это, правда, — кивает Микки, смотря на живот — единственное, что он очень любит и ненавидит в то же время (естественно, Йена тоже — но настоящей лютой ненависти никогда не было, лишь притворство и легкое раздражение). — Твой отец обожает все эти сюсюканья, бля, ничто не вытравит из него хорошего мальчика. Если он видит старушку, пытающуюся перейти улицу, то поможет ей, я имею в виду — у нее в сумочке может оказаться пистолет, о котором он никогда не узнает, но все равно проявит заботу. Йен молчит, по-прежнему не поворачиваясь и не высовывая голову из одеяла; что ж, это только начало. — Я расскажу по-секрету, что как только ты появишься на свет и окажешься в нашей дыре, он будет опекать тебя. Он такой. А я? Ну, когда-нибудь я научу тебя стрелять, наверное, — Микки потирает подбородок, заставляя себя всерьез размышлять о подобных вещах. Йен громко фыркает, нарушая тишину, и Микки понимает, что тактика выбрана верно. — Ладно, я не буду учить тебя этому, но ты уже в курсе, как охуенно трудно быть малышом, но с твоими генами я бы не волновался. Он ждет, когда Йен заговорит или хотя бы рассмеется, но ничего. Микки пододвигается ближе к изголовью кровати, постанывая и матерясь из-за огромного веса. Наконец, он сдается, чуть ударив живот. — Пора прекращать называть тебя ребенком. Удивительно, как твой отец еще не надрал мне задницу за это. Может звать тебя, Джером? — смеясь, предлагает Микки. Йен шевелится. — Нет, — доносится до Микки тихий шепот Йена. Микки усмехается, по привычке потирая живот. — Нет, ладно, что скажешь умник. Думаю, из тебя выйдет неплохой Геркулес, большой и сильный, превзойдешь и набьешь морду всем хмырям голыми руками. Да… Внезапно, Йен переворачивается, скидывая одеяло. Он все еще дрожит, болезненно бледный, но, по крайней мере, высунул голову из-под одеяла. Микки удивлено смотрит на его, а руки до сих пор лежат на животе — ему хочется отмахнуться, вздрогнуть или сразу уйти, потому что Йен не должен видеть, как тот разговаривает с животом и уж тем более так любовно поглаживает его. На лице Йена нет никаких эмоций, он равнодушно смотрит на него и произносит: — Мы не станем называть нашего ребенка, каким-то гребанным Геркулесом, — и хоть голос его дрожит, но на лице Микки победная улыбка, а рука так и тянется провести по лохматым рыжим волосам. Как только он собирает сделать это, маленький засранец начинает пинать живот, намного сильнее чем прежде. Микки не сомневается, что тот реагирует на Йена, который всегда так ловко успокаивает ребенка, то своими прикосновениями, то бархатным голосом, но тот также сумел превратить ребенка на время в гребанного Брюса Ли и выбить все дерьмо из Микки, если его папы не будет рядом. — Здесь, — Микки берет Йена за руку и подносит к животу. Рыжий вздрагивает, снова шарахается, пока теплая рука Микки, удерживает его. — Не переживай, малыш, он здесь, — Микки с улыбкой аккуратно кладет руку Йена себе на живот, чуть прижимая к небольшому бугорку на животе, чтобы ребенок почувствовал. И после всего этого, Йен, наконец, может улыбнуться ему в ответ.