we are not perfect

— Ёнсу умер вчера вечером, — сообщает Тэён в трубку. Он не говорит слова приветствия, не обменивается будничными любезностями, навроде тех глупых вопросов, которые помогли бы ему подготовить почву. Его голос ничего не выражает, словно такое случалось много раз, и это в порядке вещей говорить о смерти близкого таким образом. Тэён спокоен, как удав, и это его перманентное состояние, что жутко раздражает, особенно в трагические минуты. — Я узнал только ночью. — Как мама? — Спрашивала Венди, стоило ли предложить Сыльги чай. Она заглянула к ней утром. Джонни невольно улыбается, хотя его, конечно, до скрежета зубов выводит из себя неспособность всей его семьи показывать истинные эмоции в переломные моменты жизни. Если бы он не знал их так же хорошо, как он знал себя, едва ли этот разговор продлился больше пяти секунд. Любое событие, требующее показать своё сочувствие и поддержку, в кругу их семьи мгновенно принижается. Помнится, когда Венди выходила замуж, Тэён и Доён оскорбляли друг друга здоровым матом, что только на языке семьи Со могло трактоваться как любовь и привязанность. Дни рождения протекали ещё хуже. Теперь вот умер дядя Ёнсу, а Венди по словам Тэёна уже с утра проявляет своё пристрастие к иронии, двусмысленности и подавлению любых чувств. Впрочем, как и ожидалось. — Худшее еще впереди, — произносит Венди, отбирая у Тэёна трубку, под аккомпанемент злобных выговоров. — Худшее? Господи, Венди! Что может быть хуже смерти дяди Ёнсу? — Оговорилась. — Серьезно? — Брось, Ёнхо. Мама просит, чтобы мы приехали в Чикаго. Ты слушаешь? Где-то на периферии вздыхает Тэён, давая понять, как мучительно для него слушать их разговор, ведь наверняка Венди цепляется за него, чтобы тот стоял рядом. Сколько Джонни себя знает, они всю жизнь друг за друга цеплялись, что, впрочем, не мешало им колко подшучивать друг над другом. Венди укоризненно цокает — то ли Ёнхо, то ли Тэёну, не понять. И вообще, так ли происходят оповещения трагических новостей в каждой семье? Едва ли. Вообще, весь этот разговор кажется беседой трёх бессердечных тварей, что, пожалуй, не особо далеко ушло от правды. На самом деле они давно горюют по дяде Ёнсу, который заменил им отца после его смерти — кто-то громче, кто-то тише, каждый по-своему; этот траур длится уже около пяти месяцев — с тех пор как Ёнсу поставили неутешительный диагноз. За пять лет, что Джонни не живёт дома, он ни разу не взял трубку. Говорила всегда мама, а тот, как и подобает их семье, время от времени вставлял комментарии. «Ваш дядя — борец, как и ваш отец когда-то», — говорили онкологи, когда Джонни и Донён приходили его навестить, но они сильно лукавили, потому что ни Ёнсу, ни отец не могли противостоять болезни. — Похороны завтра утром, — говорит Венди. — Я лечу сегодня. У Тэёна важная встреча в Пусане, он прилетит последним рейсом позже. — Зачем ты сказала Ёнхо, что я прилечу последним? — А что в этом такого? — возмущается она куда-то в сторону, и Джонни понимает, что он единственный в их семье, кто пошёл в мать. Тэён работает в инвестиционном фонде, что его совсем не привлекает, но деньги требуют свое. Несколько лет назад его перевели в офис в Пекине, где отучивалась последний год Венди. Совместная жизнь их особо не сблизила в социальном плане, что само по себе бессмысленно, потому что Тэён все равно постоянно в разъездах, а Венди, несомненно, и без всей этой мишуры к нему привязана. — Было бы хорошо, если бы мы остались с ней подольше, — говорит она, и Джонни, кажется, наконец, улавливает в ее голосе скорбную ноту. — Тэён согласен? — Между прочим, я это и предложил. — А Донёну кто-нибудь позвонил? — спрашивает Ёнхо, вздыхая. — Я оставил несколько сообщений по тому номеру, что он оставил на твоём дне рождении. Впрочем, не факт, что он их вообще прослушал. Донён — самый младший в семье. Частота, с которой родители производили их на свет, воистину непостижима. Сначала Джонни и Тэён — тут предки уложились за раз, учитывая то, что он и Тэён были разнояйцевыми, затем Венди через год, и Донён — спустя ещё мучительный год, вроде неуклюжего заключительного аккорда. В детстве Донёна то баловали, то вообще не замечали, и вполне возможно, что это отразилось на его характере не самым лучшим образом. Донён вырос безнадежно замкнутым в себе, что не сказалось на его болтливости. Замкнут он был в своей голове, отчего приходилось постоянно откачивать его от огромного количества антидепрессантов. Сейчас он живет в Сеуле, и там днем с огнем не сыщешь психолога, которого он еще не посетил. Иногда он исчезает с радаров на несколько месяцев, а потом вдруг, без предупреждения, заявляется в дом на ужин и за столом сообщает — или даже забывает сообщить, — что только недавно его увезли на скорой с отравлением, потому что увеличивать дозировку чревато не самыми лучшими последствиями. — Надеюсь, он приедет, — говорит Джонни. — Он сам ужасно расстроится, если не успеет. — Кстати, раз уж зашла речь о братьях-неудачниках… Как развивается с тайской принцессой? Венди намеренно бестактна, и это бывает порой забавно, даже очаровательно, но она с легкостью, сама того не замечая, переходит все границы, и ее грубоватые шутки, позаимствованные скорее всего у Тэёна, не отличительны от самой обычной жестокости. Обычно Джонни довольно умело отбивается, ведь он как никак член семьи Со, но последние несколько недель выбили его из колеи, и на достойную оборону сил уже не хватало. — Я не хочу обсуждать это. И… Мне пора, — торопливо отвечает он, отчаянно пытаясь скрыть, что благодаря той самой тайской принцессе жизнь разбита вдребезги. — Господи, Джонни, ты обиделся? Я же это с беспокойства, ты же знаешь. — Спасибо, но не стоило. — Тебе слова не скажи, все в штыки! Вы с мамой так похожи. Джонни кивает в трубку, надеясь услышать короткие гудки, но динамик продолжает молчать. — Ты еще тут? — спустя мгновение спрашивает она. — Теперь уже нет, — Ёнхо вешает трубку и перед его глазами всплывает яркая картина, где она швыряет телефон об стол и матерится, а Тэён глухо посмеивается в сторонке. * Читтапон подъезжает к его дому к тому моменту, когда Джонни готовится к трёхчасовому путешествию домой. Он тормозит нарочито громко, с истерическим свистом шин и выскакивает из машины прежде, чем Ёнхо успевает смыться. Дверь машины громко захлопывается, пугая местных птиц. Они не виделись довольно давно, потому что Джонни намеренно избегал его, не отвечал на звонки, но ни на минуту не переставал о нём думать. Ёнхо поднимает глаза, цепляясь равнодушным взглядом за его одежду: выглядит, как всегда, безупречно, в обтягивающих спортивных брюках, волосы — растрёпаны, уголки губ неуловимо ползут вверх — сейчас Тэн улыбается хитро, точно нашкодивший ребёнок. Вообще, Джонни известны все возможные варианты его улыбок, так же, как и то, что они означают и к чему ведут. Беда в том, что каждый раз, когда Тэн оказывается поблизости, застревая в фокусе его зрения, Джонни мгновенно вспоминает их судьбоносную встречу — в университетском городке в Калифорнии, на раздолбанном синем велосипеде: ноги, выглядывающие из-под шорт крутят педали, чёрные волосы вьются по ветру, лицо разрумянилось, дыхание сбилось. На кой-черт это вспоминать, когда встречаешься с бывшим парнем? Джонни тоже интересно было бы знать, но едва ли авторы прикладных книжек и блогов из серии «решить проблемы самостоятельно» нашли верный ответ. А еще при виде Читтапона на Джонни почти всегда накатывает стыд. Не потому, что Тэн узнал, в каких условия сейчас он существует и в какой дыре живёт, а потому, что, с тех пор как Ёнхо съехал из квартиры, которую они вместе снимали, вид тайца вызывает лишь одну ассоциацию: будто Джонни спалили за просмотром не совсем цензурной кинематографии. — Привет, Джонни, — говорит он, останавливаясь на шаге от Ёнхо, который закидывает чемодан в багажник своего внедорожника. — Я звонил тебе утром. Ты прослушал автоответчик? — Я был занят. — Не сомневаюсь. От его недовольного тона, приправленного немного иронией, у Ёнхо всегда возникают два желания одновременно: сминать эти пошлые губы взасос и душить тонкую шею, пока воздух не покинет его лёгкие. Однако, к сожалению ли, сейчас ни то ни другое неуместно, поэтому остается лишь фыркнуть в ответ и оглушительно захлопнуть багажник. — Тебе не кажется, что нам надо поговорить? Звучит не как вопрос, который требует ответа. Джонни пожимает плечами: — Неудачный момент. Тэн бросает на него подозрительный взгляд прищуренных глаз, и, оттеснив Ёнхо к водительской дверце, облокачивается на машину и озаряет самой сокрушительной из своих улыбок — той самой, из-за которой Джонни всегда готов был влюбляться в него вновь и вновь. Готов был плыть стометровку в зимний холод, и спрыгнуть с вершин Джомолунгмы. Но на этот раз Тэн просчитался — Джонни мог управлять своим телом, равно как подчинять разуму эмоции. Теперь эта улыбка напоминает только о том, что именно из-за ее обладателя вся его жизнь скатилась в тартарары. Джонни усмехается. — Почему ты всё усложняешь? — произносит таец звенящим от негодования голосом. Он всегда так делает, когда что-то идёт не так, как он планировал. — Разве мы не можем остаться друзьями? — Ты променял меня на Джехёна. О чём ещё может идти речь? Он сокрушённо выдыхает — сдувается как шарик, словно с него выжали всю его уверенность, которой у Тэна было больше, чем требовалось на площадь его хрупкого тела. Он закрывает глаза, призывая на помощь своё бездонное терпение, которым он особо не отличался. Джонни хмурится, ему трудно смотреть на него: на его веки, которые он целовал, когда они, так и не оторвавшись друг от друга, уплывали в сон и тонкие ресницы трепетали под его губами, словно крылья бабочки, а мягкое дыхание щекотало ему шею. — Ты прав, я совершил ошибку, — говорит он, немного погодя, всем своим видом показывая, будто не он, а именно Ёнхо не прав, а он — святоша, которому не хочется спорить. — Я поступил непростительно. Я разрушил нашу жизнь, и ты меня за это ненавидишь. Только тебе роль жертвы не к лицу. — У меня все в порядке, если ты об этом. Раны, знаешь ли, имеют свойство затягиваться. — Отлично. Читтапон пробует не рассмеяться Джонни в лицо, и эта черта так ему знакома. Таец выразительно смотрит на обшарпанные, испещрённые язвами, стены дома, где Джонни снимает теперь комнату в подвале. Поздравьте! Вот оно самое дно — жизнь по наклонной, чувства в дерьмо, что может быть хуже? Джонни прослеживает его взгляд — сооружение неказисто, словно его нарисовал ребенок: кривая крыша на скорую руку нахлобученная на квадрат, одинокое окошко и истерзанная метеоусловиями входная дверь. Тут вся округа в таких развалинах. Это вам не элитная многоэтажка с панорамными окнами на 69 магистраль, на которую он и Тэн угрохали все свои сбережения. — Ты не пришел на встречу с нашим студенческим потоком. Там был Хансоль. — Он мне не нравится с самого начала, если ты не знал. Слишком часто ошивается вокруг тебя, не думаешь? — спрашивает он, готовый добавить ещё что-нибудь колкое. — Глупости. Ты сам говорил, что ему глубоко класть на отношения и любовь. — Спать можно и без отношений. Как и без любви. Тебе ли не знать. — Джонни, это просто смешно! — Читтапон сердито отходит от машины, взвинчено взмахивая рукой. — Не сказал бы, что тут есть над чем смеяться. Джонни пристально смотрит Тэну в глаза. Ему хочется крикнуть: «у меня умер дядя!», но он слишком хорошо знает, что за этим последует. Тэн скорее всего очень удивится, затем попросит прощения, взыграют сдерживаемые эмоции и он заплачет, тогда Тэн найдет повод просочиться сквозь тщательно выстроенные им баррикады, а Ёнхо не хочет этого допускать. Его сочувствие — это троянский конь для его раненного сердца. Чужой фронт кажется поверженным, и Тэн печально качает головой. Джонни лишь смотрит на него с болью — он не способен его обнять, любить, целовать, трахать, даже — как выяснилось — игнорировать. Зато Джонни по-прежнему хорош в умении обижать, что, впрочем, не делает его счастливым. Насколько было бы легче, не будь Тэн так чертовски хорош собой, с этой литой гладкостью тела, сладостью губ и распахнутостью глаз. Потому что даже сейчас, после всего, что он натворил, что-то в его тайских глазах искрится, и у Джонни свербит в груди от желания защитить его во что бы то ни стало, хотя разумом он прекрасно понимает, что защищать на самом деле нужно себя самого. Тэн опасен. Насколько было бы проще и легче, не будь его бывшим парнем Читтапон Личаяпорнкул. Но вот он, стоит напротив него, — самый настоящий Читтапон, и в изодранном сердце, на месте прежней чистейшей любви, зияет яма, полная боли, ярости, отторжения и — глупой, необъяснимой, ненужной привязанности, куда более мучительной, чем все остальное вместе взятое. — Джонни, я… — Мне пора. — Ёнхо зачёсывает к затылку отросшие волосы и открывает дверцу машины. — Я пришёл не просто так. Я должен сказать тебе кое-что. Если не сейчас, то больше никогда… Джонни безумно скалится. Обычно такие драматично трагические фразы никогда не брали его за живое, но сегодня был другой случай: сначала, на долю секунды, пустота одолела его мысли, а потом по позвоночнику прошла волна дрожи. Тэн однажды говорил ему такое, тогда они плакали, долго целовались, и как идиоты, танцевали в ванной комнате, подпрыгивая под рок-н-ролл из динамиков радио. В тот день после жаркой ночи, Тэн впервые предложил ему жить вместе. — Я тороплюсь. — Это важно, Джонни. — Ничего, что связано с тобой не может больше быть важным. Джонни сглатывает слюну и садится за руль. Ему чертовски плохо. Он слишком устал от всего, и уж лучше провести неделю с бессердечными братьями — сомнительная, конечно, замена, но всё же. Всё же. — Джонни… — произносит он упавшим голосом цепляясь за опущенное наполовину окно. — Неужели ты меня так ненавидишь? Джонни ухмыляется снова. Он смотрит на него в упор и отвечает со всей искренностью, какую может изобразить в данной ситуации: — Да. Ненавижу. Ложь, твердит ему сердце. Правда, поспевает разум. Джонни отворачивается, потому что Тэн отпускает руки, и в этот миг Ёнхо снова его любит. То ли увольнение с работы, то ли смерть Ёнсу окончательно подорвала ему нервы, то ли Читтапон как-то по-особому сжался в скукоженный комок, но того, что отразили его кофейные, почти чёрные глаза, оказалось достаточно, чтобы сердце вновь сорвалось с ритма. Джонни снова его любит. Он жмёт на газ, и внедорожник трогается с места, брюзжа старым двигателем и густой клубок пыли накрывает Читтапона в зеркале заднего вида. Джонни пытается не думать о нём. Когда-нибудь это должно было произойти, ведь так или иначе все отношения разваливаются одинаково, с небольшими вариациями. Отношения — это вообще шаткая вещь, которая имеет свойство крошиться. Причин много, но никто, в сущности, не знает, отчего это происходит. Они с Тэном не строили иллюзий и, конечно, знали, что в Индии процветает бедность, а любовь иногда кончается разрывом. И глупо было думать, что у них все окажется иначе. — Ты разлюбишь меня, если я постарею? — спрашивал его Читтапон. Они лежали в полудреме на продавленном матрасе, вынесенном на улицу, окруженные терпким запахом дыма от сжигаемых старых вещей. Он обыкновенно лежал на животе, а Джонни — на лопатках, лениво пробегая кончиками пальцев по рукам Тэна, мягкую кожу которого было до дрожи приятно ощущать на подушечках пальцев. — Конечно, нет. — Не найдешь себе кого-нибудь помоложе? — Конечно, найду. Но буду терзаться угрызениями совести и сильно мучиться. И Читтапон заливисто смеялся в ответ, потому что — невозможно даже представить такое, ведь Джонни любит его сильнее, чем он его. Читтапон всегда это знал. Всё было настолько идеально, что никто из них так и не понял, почему времена, когда они неустанно и беспечно растворялись друг в друге, болтали о том, как близки и как совершенен их союз, точно никто и никогда прежде не достигал этого уровня понимания и привязанности, вдруг остались в прошлом. Гармония треснула под натиском суровой реальности, и когда Джонни вспоминает каким глупым он был, не зная поджидавшей за углом подлянки, ему хочется подойти к самому себе и дать в зубы. А еще он хочет рассказать себе о том, как медленно, но верно всё начнёт рушиться, когда Тэн перестанет смеяться над его шутками, хотя остальным они по-прежнему будут казаться смешными; когда Тэн по вечерам начнет проводить все больше и больше времени за работой; когда Тэн, смертельно уставший после отчетов, будет заваливаться спать, не беря в счёт желаний Джонни. Когда Тэн его бросит. Измены как таковой и не было. Просто Джехён, в компании которого Ёнхо работал, вдруг решил обратить своё внимание на Тэна, а тот в свою очередь не был против. И Джонни единственный оказался в пролёте. Всё произошло так быстро, что Ёнхо даже подготовиться не успел. В коридоре он потерянно остановился и, наконец, выдохнув, осознал, что все это время практически не дышал, пока Читтапон что-то говорил про «это больше не может продолжаться», и «наши отношения изжили себя». Потом Джонни пошел вперёд — чтобы прижаться спиной к входной двери и сползти по ней вниз. — Ты меня слышишь? — спросил Читтапон. Он стоял перед сгорбленной фигурой своего теперь уже бывшего парня, его кофейные глаза выражали испуг и смотрели на него сверху вниз. — Молчи. — Я понимаю, что всё это слишком внезапно… — Умолкни. Разговор не клеился. Читтапон говорил не искренне. Так по крайней мере виделось Джонни на тот момент. — Я просто устал, понимаешь? Это не могло продолжаться вечность, ты и сам всё прекрасно знаешь. — Ты можешь помолчать хотя бы минуту, в конце концов? — заорал Ёнхо, и Тэн весь сжался, как будто боялся, что Джонни мог его ударить. Но вместо удара он схватился за волосы, закрыл глаза и потер виски. — Я задам тебе сейчас несколько вопросов. Отвечай коротко и ясно. Это всё, что я на данный момент прошу. Тэн кивнул — у него изначально не было шанса на отказ. — Давно ты трахаешься с моим боссом? Значит, всё-таки именно ты нашёл мне замену, — он скрипуче засмеялся, точно несмазанная калитка во дворе. — Джонни… — Отвечай на вопрос! — Я с ним не трахаюсь. Просто он… Просто я… Это трудно объяснить. Повисло угнетающее и напряжённое молчание. Тэн вздохнул — протяжно, надрывно, преисполненный жалости к тому, что стало их прошлым, но когда-то было настоящим. Ёнхо размышлял, не перерезать ли ему горло осколком фарфора. После событий, разыгравшихся за последние несколько минут, Джонни должен был бы попривыкнуть к неожиданностям. «Трудно объяснить?!». Это значит, что у Тэна с Джэхёном всё началось не сегодня. И не вчера. И даже не неделю назад. Интересно, от какого момента они отсчитывали это пресловутое «трудно объяснить»? От начала флирта? От первого свидания? Поцелуя? Первого секса? Первого «я тебя люблю»? Но учитывая, что сентиментальным на даты был Джонни, едва ли таец отмечал в календаре начало их конца. — Трудно объяснить? — переспросил Джонни. — Выходит, ты настоящий лжец, а я тот ещё глупец. — Джонни… Ну и куда, спрашивается, ехать дальше? Джонни сидел в машине, парализованный собственными мыслями, вцепившись побелевшими пальцами в руль. Тэн остался стоять у двери, когда он уходил, не удосужившись закрыть за собой дверь. Нет ничего хуже, чем сидеть в машине, с раздробленными костями и изжёванным сердцем. Нет, пожалуй, еще хуже — покидать место, которое вдруг, в одночасье, перестало быть тебе домом. Ведь обычно, когда тебе некуда ехать, всегда можно поехать домой. Но Тэн не просто его бросил, он лишил его всего разом. Джонни не шелохнулся, ярость кипела в его крови. Он думал приговорить себя к самоубийству, чтобы бессердечный Тэн чувствовал себя виноватым по гроб жизни. Он безумно хотел, всем сердцем желал, чтобы картина его страшной смерти мучила его так же, как отныне Ёнхо будет мучить картина их разрыва. Но Джонни едва ли мог быть уверен, что тот завтра о нём вспомнит. * Погода выдаётся не самая лучшая, будто кто-то свыше переключает солнце на серое туманное и дождливое утро, чтобы было символично и шло по декорациям. Скорбящие, как подобает, стоят в черных одеждах под огромными черными зонтами, тоже подобранными по символизму — в дальнейшем пользоваться не будут. Капли падают как бы отдельно, тоже чисто символически — на траву, на каменные надгробья. Насквозь промокшие брюки облизывает скошенная трава, дождь — несмотря ни на какие зонты — молотит по рукам и плечам. Выходные туфли, одолженные у Тэёна, вязнут в грязной разрыхленной почве, и частички земли постепенно оплывают, превращая в жижу место для гроба, растекаясь по лопате и с чавканьем падая на дорогое дерево. — Не сдерживайся, плачь, — тихо рекомендует мать. Она не изменилась, разве что осунулась немного, но Джонни знает, что и это пройдёт. Эта женщина стоически перенесла смерть мужа, старшей сестры и это значило, что у неё хватит сил и на похороны младшего брата, которого любили все члены семьи Со. Начиная с Венди и заканчивая Донёном. — Мам. — Кричи, если хочешь. Каждый вправе выражать свое горе по-своему. — Хватит, мам. Они стоят переминаясь с ноги на ногу, стараясь протиснуться ближе к середине, где дождь не так сильно молотит по спине. Тэён встает рядом с Венди. Он плачет, и младшая прижимается к нему — идиллия. Джонни стоит возле матери. Красные, заплаканные глаза ее смотрят несколько отрешенно, губы сжаты в плоскую линию, волосы, крашенные в каштановый цвет, но седые у корней, собраны в тугой пучок. — Сегодня мы прощаемся с Мин Ёнсу, дорогим братом, родным дядей и близким другом… Речь толкает сосед, которого Джонни знал с самого детства, что они прожили в Чикаго. — Смотри! — Венди пихает Джонни локтем, и он, проследив за ее кивком, замечает, что из черного вольво, который только что затормозил у ворот кладбища, выскакивает светловолосый парень в мятых черных брюках, кожаной куртке и, пытаясь на ходу завязать галстук, бежит по мокрой траве в сторону матери. Поначалу Джонни его даже не узнает, но он приближается — аккуратно, отряхивая с ботинок грязь, — и тут уж никаких сомнений не остается. — Ох, Донён! — тихонько взывает мать. Он бежит все быстрее, неуклюже передвигая острыми коленками, заметными даже сквозь брюки, и последние полметра скользит, как он делал в детстве, останавливаясь прямо перед Венди. — Мам, — говорит он, отходя в сторону, и обнимает ее влажными от дождя ручищами. Венди фыркает, Тэён неодобрительно косится и качает за опоздание головой — Джонни остаётся только тихо вздохнуть. Сосед монотонно продолжает говорить, в то время как Донён тянется через чужое плечо хлопнуть в приветствии Тэёна, Джонни он стискивает в объятиях, а сестру влажно чмокает в щеку. — Ты истощал, — шепчет Венди. Это ее способ выражать свою любовь. — А ты постарела, — отзывается Донён шепотом, так что его слышат только родные. За спиной сестры выразительно покашливает Тэён, глазами вычленяющими у младшего все его внутренние органы. Вся семья в сборе. Дом, который располагался почти в городе, но всё же ближе к черте окраины, совсем не изменился — такой же большой и такой же старый. Венди с утра суетилась с запеченной рыбой с картофельным пюре и сейчас, не успев переступить порог семейного дома, она вновь кружит вокруг стола с сервировкой и щедро подкладывает порцию за порцией, ловко обходя Тэёна, который продолжает мерить площадь небольшого помещения медленными шагами, чертыхаясь в телефон. Венди помогает Сыльги, потому что она — лучшая подруга племянницы усопшего и, по канону, груз плеча и жилетки ложится на неё. Тэён тоже имеет право помогать, но ни за что не будет, потому что он — говнюк. Так всегда говорит Донён. Мать бросает на Джонни глубокий задумчивый взгляд, но тот сосредоточенно поглощает картофельное пюре и старается не смотреть ни на ближайших родственников, ни на Сыльги, которую Венди ещё год назад всячески пыталась ему впихнуть, будто она была товаром с проходящим сроком. Фоновым шумом слышится звон посуды и говор гостей, пришедших оплакать Ёнсу. Джонни кладёт вилку на стол, внимание матери, очевидно, переключается на что-то другое, гул сотен голосов смолкает, и — ровно в тот же момент — смолкает переговаривающий по телефону Тэён. В напружиненной тишине всем становится неловко, словно сопровождавший их шум помогал спрятаться от собственных мыслей. Джонни поднимает голову, тишину рассекает электронная музыка в стиле рэп, взывающая к анархии, Донён торопливо лезет в задний карман джинс за мигающим телефоном. — Не смотрите так на меня, — смущенно говорит он, одним движением пальца принимая звонок. — Алло… Что? Да, я буду рад! — он блокирует телефон, смотрит на сидящих торжественно и произносит: — Я хочу вас кое с кем познакомить. Доён говорит так, будто он собирался представить своей семье последнего представителя Homo Sapiens — словно все они только и ждали, когда Донён решится поделиться с ними таким редким экземпляром. Джонни на миг стало интересно, кого он собирался с ними знакомить? Пока Венди, которую мучает тот же вопрос, пытается это вычислить, что-то придумывая и накручивая, Доён широким шагом выходит из комнаты и, набрав скорость, с разбегу распахивает парадную дверь. Как ожидалось — Тэён, Венди и сам Джонни бросаются в коридор, к полукруглому окну в эркере, откуда открывается чудный вид на окрестности и небольшой ухоженный сад. Красивая девушка вылезает с заднего сиденья жёлтого такси. У незнакомки нет татуировок — во всяком случае, на видимых частях тела, нет силиконовых грудей, а значит, она — нормальна. Джонни этот факт радует. — Кто это? — спрашивает мать, подходя со спины и приобнимая дочь. — Может, это его психолог? — предполагает Венди. — У Донёна есть свой личный психолог? — удивляется Джонни. — Ты же знаешь, иногда он попадает в разного рода странные ситуации, — буднично бросает Венди, будто это нормально для младшего иметь неприятности и личного психолога-женщину. — У него сейчас проблемы в личной жизни? Ты говорила с ним? — Не исключено. Тут Донён выруливает из-за кованых ворот, и, нет, они не обмениваются простым приветствием, сопровождающимся кивком головы, не пожимают руки, как знакомые. Вместо этого они сплетаются языками, буквально впиваясь друг в друга жадными ртами. — Что ж, полагаю, она не его психолог, — произносит Венди с легким налётом сарказма. Вообще, с Венди не всегда понятно, что она про кого думает. Оно и ясно, ведь вся семья Со, не считая мать — жестокие дикари, не способные на возвышенные чувства, самопожертвование, привязанность; бесчувственные мизантропы, которые бесстыдно пялятся через кухонное окно на то, как их младший братец целует пока ещё неизвестную девушку. — Я еще раз повторяю, не звоните мне, я в отпуске, — шипит Тэён где-то за спиной Джонни, будто читая мысли Ёнхо и выставляя себя в пример. — Вы заебали меня. Решив, в конце концов, поберечь психику своей родни, Донён и его таинственная спутница направляются к дому, и все тут же устремляются назад — за стол, где в полупустых тарелках остывает рыба. Последнее слово, как всегда, остается за Тэёном. — Трахаться с собственным психологом! Хорош малец. Джонни особо не задумывается, почему близкие ему с рождения люди ведут себя таким образом — уже привык. При виде сияющего младшего ему вспоминаются дни прошлого. Может, конечно, это способ на сотую долю секунды убежать от мрачной реальности, а может — естественная человеческая потребность в сантиментах. Так или иначе, вот он, Джонни, стоит на рассыпающихся обломках собственной жизни и погружается в омут собственных воспоминаний. И, кажется, после всего пройденного, часть из кадров ненамеренно подретуширована, чтобы в такие моменты от них веяло лишь невинностью. Сейчас Джонни не уверен, подлинны ли его воспоминания, но одно известно ему точно: картина, всплывающая в его голове реальна. Вот он бежит на занятия через весь кампус, заскакивает в кафе выпить чашку кофе, пропадает на подработке и вечером пьёт с друзьями в баре. Он помнит всё до мельчайших деталей. Когда он впервые встретил Тэна, тот смеялся над чьей-то шуткой, закидывал за ухо непокорную прядь, которую выбивал резвый ветер. На дворе стояла ночь. Во второй раз он видел, как таец выходит, подвыпив, с другом на сцену — спеть «I believe I can fly», слова к которой были известны каждому второму присутствующему, отчего получился отличный хор из ста с лишним человек. При третьей встрече он просто стоял у стенки с кружкой легкого пива и, выгнув брови дугой, следил мутным взглядом за происходящим, анализируя и что-то решая для себя. В четвёртый раз Тэн медленно шёл по ночным улочкам, освещённым тусклыми вспышками цветных светодиодов, один, без куртки, без перчаток, с одним шарфом в полоску вокруг тонкой шеи, и рукавами, закатанными до локтя, а снег все падал и падал, походя на мелкие звёзды. К пятой их встрече Джонни не был подготовлен. Направляясь к библиотеке университета, он издалека заметил тайца, катившего на велосипеде фирмы «texo» через главную университетскую площадь. Джонни запомнил, как ярко он улыбается, как развеваются на ветру его чёрные обросшие волосы, как хмурятся от бьющего в лицо воздушного потока его брови. Джонни знал, что если в этот раз он не соберёт волю в кулак, их отношения так и останутся на точке «незнакомцы». — Эй, привет, клёвый велик! Проезжая мимо, Тэн очевидно не ждал, что кто-то с ним заговорит. Он резко затормозил и, соскакивая на землю, ссадил ногу всем весом о железную педаль. — Вот же чёрт! — Прости, я не нарочно, — сказал Джонни, подбегая ближе. — Даже не рассчитывал, что ты остановишься. Таец озадаченно поднял глаза: — Но ты ведь меня окликнул. Почему я не должен был остановиться? Его кофейные глаза сверкали любопытством и искрились непониманием. Джонни поначалу заподозрил, что отражаемые вспышки света — от тонированных контактных линз, но не смотря на такую особенность, ему всё равно хотелось встав под дверью его комнаты в общаге, запеть пресловутую серенаду. Зато по канону. — Прости. Я вообще плохо контролирую свои импульсы. Окликнул, и даже не понял зачем. Его смех оказался звонким, но грудным. Вообще Читтапон любил и умел смеяться. Навык. Он с опаской и каким-то подозрением смотрел на Джонни, который в глубине души отчетливо понимал, что с таким парнем ему было совершенно не на что рассчитывать. Наверняка же откажет — пусть с улыбкой, — но откажет. Но Тэн всегда любил преподносить неожиданности: — У тебя минута. Придумай, зачем остановил. Джонни понимал, что если сейчас не воспользуется шансом и не сплохует, что у него есть небольшая, но вероятность на общение. — Я подумал, нам есть о чем поговорить, — произнес он, не придумав ничего оригинальнее. — Правда? И о чём? — Про велосипед, например. Никто, кроме тебя, как я успел заметить, на велике не катается. Тут. — Ты уверен, что хочешь говорить об этом? — Думаю, это ты так иронизируешь. Ну знаешь, сарказм всегда привлекателен. Тэн усмехнулся: — Что-то новенькое. — Вообще-то велосипедный спорт меня всегда интересовал. Мне нравятся велогонки в программе олимпийских игр. — Ты сейчас серьёзно? Джонни тряхнул головой. Его волосы — густые и слегка волнистые — спали на глаза, и ему пришлось зачесать их обратно, в попытке привести их в божеский вид. — У меня мелкий рост, — вдруг сказал Тэн, гипнотизируя руки Джонни, застрявшие в мелких прядях. — Прости что? — У меня комплекс неполноценности на почве маленького роста. Поэтому я часто езжу на велике. — Прикалываешься? — Тебе так кажется? Он криво ухмыльнулся и в следующую минуту слез с потрёпанного велосипеда, показал свои кроссовки, явно сделанные на заказ. Они были белые, как и футболка, на которой чернела надпись «We are human. We are not perfect». Эта надпись до смешного соответствовала ситуации, что Джонни готов был взвыть от происходящего. Он не хотел, чтобы всё перетекло к этому. — Видишь, тут толстая подошва? Больше чем на три сантиметра. — Прости. Я — полный идиот. Я не собирался как-то задеть тебя или что-то в этом роде. Кстати, меня зовут Джонни. Точнее Со Ёнхо, но лучше Джонни. Я привык. — Тэн. — Если не возражаешь, я пока не буду называть тебя так. — Почему? — Я назову тебя по имени, если только ты согласишься сходить со мной… на свидание, например. Осаживать наглецов ему, кажется, было не впервой: — Но Тэн не моё имя. Это псевдоним. Не меняет ли это суть дела? — Тогда мне твое имя вообще ни к чему. — Ты остановил меня, чтобы пригласить на свидание или отшить? — рассмеялся он — этот смех давно булькал у него внутри и ждал удобного момента, чтобы вырваться наружу. За шестьдесят секунд, которые Тэн предоставил Джонни, последнему удалось развести этого улыбчивого тайца на смех уже дважды. Могло ли это значить, что он не остался в скамье для запасных? Джонни хмыкнул — он отлично понимал, что абсолютно не подходил ни по каким параметрам под предпочитаемый Тэном тип. Но вопреки всем ожиданиям, парень, который по законам вселенной должен был проехать мимо и ни в коем случае не останавливаться, продолжал стоять рядом, улыбаясь своей самой потрясающей улыбкой. Тогда Джонни понял, что окончательно влюбился. Серьезно. Так оно и было. — Так ты хочешь пойти на свидание? — спросил Тэн, довольный собственной отвагой. — Тэн… — Джонни медленно выдохнул и неосознанно потянулся к чужому лицу. Но тут же себя одёрнул. — Ты назвал меня по имени, — не без иронии сказал Читтапон, выгибая правую бровь. — Пожалуй, я посчитал сегодняшний день за свидание. Джонни мысленно пробил лицо фейспалмом, но таец снова рассмеялся, в третий раз. Три — это завершение всех жизненных подсчётов и начало новых. Джонни нравится цифра три. * Венди уходит наверх, потому что её достало выслушивать Донёна и его кулстори про первое знакомство. Джонни, честно, не хватает её наглости и уверенности. Не был бы он так сильно похож на мать, тоже махнул бы на всё рукой. Он осматривается, тут же отмечая в уме изменения, произошедшие в доме за годы его отсутствия. За этим занятием застаёт его Тэён, мрачно сверлит его сканирующим взглядом и садится на свободное кресло в нескольких метрах от него. Он ни разу не обратился к нему, с самого его приезда. Он вообще никогда без нужды с ним не заговаривал, хоть они и были одногодками. Тому есть много причин, одна из которых — несостоявшаяся карьера музыканта из-за того, что ему пришлось рано повзрослеть и обеспечивать семью. Джонни знает, что Тэён винит в этом его. Разумеется, вслух он этого ни за что не скажет — гордый. За исключением Венди никто в их неидеальной семейке не склонен озвучивать свои претензии. — Как дела в бизнесе? — Джонни решается первым. Тот смотрит на брата, раздумывая, о чем он, собственно, спрашивает. — Да все по-старому, — лаконично отвечает он, поглаживая переносицу. — Планируешь завязать с инвестиционкой? — Спятил? Сейчас кризис. Ты что, новости не смотришь? — Не смотрю. Зачем мне это? — Конечно, у тебя другие проблемы, верно, Ёнхо? — Ты о чем, Тэён-а? Мать поворачивает голову и недовольно щурит глаза. Когда мужчины в семье Со произносят имена в конце фразы — это к беде. Не иначе, чем хищники, выжидающие момента, чтобы нанести смертельный удар. — Тэён, — упреждающе произносит мать. — Ёнхо. — Все хорошо, мам, — откликается Джонни, чтобы та не беспокоилась. — Мы просто болтаем. — Проехали, — говорит Тэён, закатывая глаза. Против матери никто кроме Венди идти не мог. В плане мужества, храбрости и стойкости характера, Венди опережала их на несколько пунктов. — Да ладно, скажи это? Ведь ты имел в виду, что я безработный и брошенный своим парнем неудачник, поэтому мне не зачем волноваться за экономический кризис в мире. Не так ли, Тэён-а? — Ну, может, и так… — Надеюсь, тебе стало легче после того, как ты посыпал соль на незажившую рану. — Брось, я не злорадствую. Из всех тех, в кого ты влюблялся, Тэн был лучшим. Он всегда мне нравился. — Спасибо, Тэён, — ухмыляется Джонни и устрашающе скалится, добавляя: — А мне всегда нравился Марк. Жаль, что он тебя бросил. — Что ты сказал? — Тэён сжимает зубы, виски его пульсируют гневом. — Что именно ты не расслышал? — Вы ещё тут подеритесь на поминках Ёнсу, — осуждающе кричит Венди, спускаясь обратно. — И почему мужчинам в нашей семье так не везёт в любви, — говорит она язвительным тоном. — Постоянно кто-то бросает. — Хватит, — провозглашает мать, приглушенным, почти осевшим от горя голосом. — Ради всего святого, хватит, — она уводит за собой Венди и Тэёна, чтобы собственные дети, которых она слишком хорошо знает, не разорвали друг друга в клочья. * Субботнее утро не приносит облегчения. Как и вчерашний алкоголь во второсортном баре. Джонни иссушает стакан воды залпом, точно изнывающий от жары житель Сахары. Тэён и Венди сидят на диване, Донён со своей девушкой — в кресле, подняв ноги на один из складных белых пластиковых стульев. Мать на заднем дворе читает «журнал моды». Семейная идиллия впервые видится Джонни не такой вычурной, как обычно, пока карман не вибрирует от входящего звонка. Джонни отвечает не сразу. — Послушай. Я хочу, чтобы ты ясно понял, — начинает разговор Джехён. — Я не дам тебе уволиться. Джонни сжимает телефон. С тех пор, как Тэн признался, что влюблён в Джэхёна прошло три мутных от слез и паники недель, которые Ёнхо провел свернувшись калачиком на кушетке, разбитый, растоптанный, преданный, то впадая в ярость, то в прострацию, то в горе, то в ужас. Изображая задумчивость, Джонни сжал губы в тонкую безэмоциональную линию. — Я понимаю, что ты меня теперь ненавидишь. И хочешь дать мне в рожу. Я сожалею, что так получилось, но работа — есть работа. — Ты и дальше намерен с ним спать? — спросил Джонни, почти шипением, походя на змею, готовую ужалить в любой момент. — Что прости? — Ты и дальше намерен спать с Тэном? — Мне кажется, уместно будет обсуждать сугубо профессиональные… — Понятно. Ты и дальше намерен его трахать. Джехён беспомощно вздохнул. — Джонни, я понимаю, как тебе тяжело, — произносит он скрипучим тоном. — Но если тебе станет легче, между нами с Тэном ещё ничего не было. — Не стало, знаешь ли. Дом постепенно заполняется гостями, и Джонни отходит к чёрному выходу. Он знает, что пришедшие обычно кучкуются в гостиной и в столовой, вокруг уставленного снедью стола, а в прихожей и на кухне их не больше двух-трёх. В коридоре сильно пахнет духами и растворимым кофе. Обрывки разговора, точно брошенный бумеранг, летают взад-вперед по комнате. — Джонни, — обреченно произносит тем временем Джехён в трубку. — Послушай, Джонни, — произносит он, решительно возвращаясь к заранее заготовленному сценарию. — Ты нужен компании. Джонни понимает, что разумным выходом будет принять это предложение, хотя бы на время. Но работать на младшего омерзительно до тошноты, но опуститься в самое дно — это, пожалуй, чересчур. Джонни тихо выдыхает — долго, протяжно — и произносит: — Ты трахаешь моего…бывшего парня, и я должен терпеть ваши счастливые рожи? Знаешь что, иди-ка ты на хуй со своим предложением, тварь! — выкрикивает в трубку Джонни и стоящие неподалёку невольно вздрагивают. Они замирают, пялятся на него, как на умалишенного, и даже тупицы-школьницы, дочери соседей и знакомых, очнувшись от своего постоянного ступора, удивлённо хлопают глазами. И во всех этих косых, удивлённых взглядах Джонни читает правду. Теперь они знают, какой он неудачник. Сбросив вызов, он выходит во двор. Овладевшая им ярость мгновенно сникает под жаркой волной стыда. * Джонни не в духе. Когда он не в духе, страдают все — начиная с Венди, которую он донимает с просьбой не мозолить глаза и заканчивая Донёном, который раздражает всех своим неуместно счастливым видом. Ну хоть кто-то в их семье счастлив. Повод для радости. Но не для членов семьи Со, у которых что ни день — все катится к дерьму собачьему. Он с утра спорит с матерью, цепляется с Тэёном, игнорирует Венди и умудряется поругаться с Донёном. И эта ругань едва ли не перерастает в полноценную драку, которую едва ли кто-нибудь, кроме матери решился бы остановить. Ну, а зачем, спрашивается? Это ведь весело и забавно, лицезреть подобное зрелище — как братья друг друга лупят. Тэён так и говорит, когда мать просит его разнять их. Неизвестно, каким уроном для дома и лично для Донёна все это могло закончиться, если бы на пороге — точно как несуществующий мираж, точно волшебник из Гарри Поттера, вплывший из прихожей в комнату, — не появился Тэн. — Всем привет, — говорит он с обескураживающей улыбкой. При виде тайца все присутствующие, не говоря уже о дрогнувшем органе в грудной клетке Джонни, напряженно замирают. Ошеломленный Тэён застывает, занеся руки перед хлопком. Наверняка собирался хлопать в ладоши, как будто ему было не больше двенадцати. Донён раскрывает в удивлении рот. — Дверь была незаперта, — поясняет Тэн. — Надеюсь, я не помешал… — Боже, Читтапон, милый, — произносит мать Ёнхо, мгновенно взяв себя в руки. — Какой… приятный сюрприз. Джонни выражает протест грозным рычанием — какого черта мать творит? Порой она ведет себя так, словно Ёнхо и она существуют в разных параллельных вселенных. Сначала она невозмутимо говорит как недалёк Тэн, бросивший её сына, а потом приглашает в дом того самого недалёкого парня, который, вообще-то разбил к чертям жизнь её сыну. Вся злость Джонни в миг испаряется, как испаряется в воздухе пар. Вообще, честно говоря, он немного в потрясении — Тэн приехал, Тэн здесь, и теперь все станут разглядывать обломки их отношений под микроскопом и будут осуждать. Но хуже всего — жалеть. Джонни это не нравится. Но что-то внутри странно ворочается, тревожно дрожит в ожидании того, что возможно его приезд что-то значит. — Сочувствую, — говорит он, зачем-то кланяясь. Никто из азиатских семей живущих в Чикаго так уже не делает. — Дядя Ёнсу был прекрасным человеком. — Спасибо, милый. Вся картина, пусть и немного смазанная из-за неверия в происходящее, смахивает на сюрреалистическую графику. Доён устает стоять с раскрытым ртом и плюхается на диван, Тэён наконец хлопает в ладоши. Читтапон поворачивает голову и смотрит на Джонни, чуть вздернув брови в немом вопросе, на что он пожимает плечами. И в этот момент они — снова они, потому что не нужно слов, чтобы понимать друг друга, достаточно той телепатии, которая за долгое время успела их связать. Но Джонни некстати вспоминает, что это не так и отводит глаза. Венди бухается на колени возле Донёна — пытается выудить у него хоть какие-нибудь подробности про его новую пассию. И в этот момент Тэн уводит Джонни за руку на кухню. — Я так тебе сочувствую, твой дядя был чудным человеком. Они стоят одни в просторной комнате у шкафчиков с посудой, и Тэн немного неуверенно тянется обнять Джонни, но тот шарахается от него, словно тот болен какой-нибудь заразой. Он опускает руки и печально кивает. На нём темно-синяя футболка с широким воротом и чёрные брюки, облегающие его прямые ноги. Запах его тела, стоящего так близко, сразу напоминает Джонни их спальню. Как же он хотел к нему прикоснуться. — Почему ты ничего не сказал, Джонни? — Ты сейчас серьёзно? — Прости, — говорит он удручённо. — Тебе сейчас тяжело. — Ну, не так, как после твоего предательства. Я справлюсь. — А домой когда собираешься? — У меня больше нет дома…. И тебе пора обратно в Калифорнию. — Джонни, пожалуйста. Я понимаю, сейчас не лучшее время, но мне, правда, очень надо с тобой поговорить. — Что? Что ты хочешь мне сказать такого важного? Вы с Джехёном намерены пожениться и уехать жить в Нидерланды? — Нет, — он оглядывает стол с остатками недавнего чаепития, надкусанными булочками, разбросанными фантиками конфет, немного разлитым кленовым сиропом и крошками от рассыпного печенья — там, где сидели Донён и Венди. Сторона Тэёна и Джонни оставалась чистой. — Тогда что? Тэн смотрит на Джонни как-то беспомощно и немного затравленно. Похоже его что-то угнетает, что-то отчаянно рвет ему внутренности. Джонни безумно хочется его обнять. Наконец, он улыбается— так, словно это даётся ему с трудом. Он смотрит на Джонни с немой просьбой, и что-то в его взгляде настораживает Ёнхо, и, кажется, будто он точно знает, что сейчас скажет Тэн, хотя он еще не раскрыл и рта. Только это невероятно. Этого просто не может быть. — Я не люблю Джехёна. Всё это был неудачный фарс. Я… я должен был… — осторожно повторяет он, не зная как правильно выразить свои хаотичные мысли. — О чём ты вообще? За окном сияет солнце — сегодня небо расчистилось, и полдень жарко полыхал сквозь остатки утреннего тумана. — Он хотел лишить тебя работы. Это был шантаж, как ты не понимаешь? — Это что, какая-то шутка? — Послушай меня. Я бы не вытерпел крах твоего будущего, зная, что мог этому помешать. Ты…подающий надежды сценарист, и я знаю, как ты талантлив. Я знаю, как ты проводишь бессонные ночи, чтобы сделать всё в лучшем свете. Я не мог дать подрезать тебе крылья, ведь ты столько мечтал о том, чтобы… — Ты сейчас издеваешься надо мной? Я тебе не верю. Было доверие, да все прошло. И зачем ты говоришь мне всё это сейчас? — Ты уволился с работы… — Ерунда. — Джонни, прости, я не должен был. Я не думал, что ты воспримешь нашу размолвку так. Я…чувствую себя паршиво. Я просто хотел, чтобы твоя мечта сбылась. Ты говорил, что в семье никто в тебя не верит, и только я мог быть тем, кто… — Хватит. Повторяй это сколько влезет, но я уже не тот мальчишка, который верит каждому твоему слову. Это полная ерунда, так что лучше придумай что-нибудь новенькое. Что, Джехён променял тебя на одного из молодых стажёров? Тэн смотрит на Джонни долгим взглядом, одним из тех, которые заставляют нутро похолодеть, а потом, тряхнув головой, произносит: — Ты невыносим. Джонни хлопает глазами и взрывается хохотом. Сам себе удивляется, но смеётся. Хотя ничего даже мало-мальски смешного во всем этом нет: парень, которого он любит до сих пор, который променял его на молодого перспективного бизнесмена, вдруг сообщает ему — после того как разбил всё вдребезги, — что делал всё ради него самого. В сущности, это очень и очень серьезно, это будет иметь далеко идущие последствия, но сейчас Джонни способен думать только об одном: чёртов Джехён шантажировал его парня его увольнением. Боже, как глупо. Пока он прокручивает это в уме, другая часть его сознания невольно любуется Читтапоном, потому что он чудо как хорош в этой футболке, и знает, как ему бесконечно идут эти облегающие брюки, и, в общем-то Джонни всё ещё не может поверить, что Тэн больше не его, что он не может до него дотронуться, не может обнять, не может почувствовать вкус этих тонких губ… запах кожи… Джонни думает обо всем этом и одновременно пытается вычислить, где прячется в чужих словах подвох. Его мучает страх быть вновь обманутым, и этот страх парализует не только физически, но и эмоционально. — Я знал, что весь разговор этим и кончится, — замечает Тэн с кривой усмешкой. — Согласись, это смешно. — Заткнись, Со Ёнхо. Я говорю серьёзно. Но Джонни не затыкается. Он впервые за последние несколько недель ощущает такую странную легкость. Вскоре Тэн начинает смеяться вместе с ним, а в это время вселенская усталость внутри него яростно множится и превращается в невыносимую грусть. Словно, это конец. На миг он зажмуривается, затем смотрит на Джонни в упор: — Я больше так не могу. Так или иначе, я рассказал тебе то, что держал в себе, — выдыхает он, будто выталкивая весь накопившийся стресс. — Ну, скажи уже что-нибудь. Хватит бесконечно меня наказывать. — Как же, интересно, я тебя наказываю? Ты получил то, чего сам захотел. — Думаешь, мне легко? Джонни молчит. Для него эта новость кажется такой невероятной, что поверить в неё решительно невозможно. Странные мысли обуревают его голову, не давая трезво мыслить. Всё это выглядит, как один большой жестокий розыгрыш. — О чем ты сейчас думаешь? — спрашивает Тэн, сводя брови на переносице. Джонни хочется расправить эти складки пальцем руки. Абсурдный вопрос, не иначе. В сущности, Джонни никогда и ни с кем, кроме Тэна, не делился своими мыслями, в которых не было откорректированных фраз и изменённых предложений. Но сейчас все иначе. Он пребывает в каком-то оцепенении, а под кожурой оцепенения есть еще толстый желеобразный слой страха. — Жаль, что это произошло с нами…— заговаривает Джонни, и это, в сущности, не то, чего он хотел сказать. Тэн начинает плакать — мужественно, беззвучно, как мультяшные герои, которые вечно льют слезы без звукового сопровождения. Его лицо всё ещё кажется непроницаемым, даже со следами от слез на молочных щеках. — Не говори так, — яростно, почти с ненавистью и едва подрагивающими губами произносит он. —Жаль — это, когда нет никаких шансов. Ты…ненавижу тебя. Глотку Джонни сжимает спазм, он, готовый тоже заплакать, смотрит на Тэна, Тэн — на него, воздух кажется наэлектризованным. Затем Читтапон поворачивается к нему спиной и уходит. Джонни с минуту сверлит его спину, и будто очнувшись ото сна, бежит следом, ловя его за запястье в прихожей у входной двери. Тэн вскидывает на него уничижающий взгляд. — Как. Как я могу быть уверен, что ты говоришь правду, — Джонни не может. Он не способен отпустить этого острого на язык, знающего себе цену тайца, у которого потрясающий смех и улыбка. Тэн щурит глаза и морщится, словно ужаленный. — Никак, — произносит он, снижая от злости тон. — Разве что спросить самого Джехёна. Он тянет серебряную ручку двери на себя, готовый выбежать из этого дома на воздух, которого ему не хватало, но Джонни хлопком закрывает дверь, пересекая все попытки Тэна выбраться наружу. Он сжимает Тэну запястье и тянет за собой по лестнице вверх, пока Читтапон слабо сопротивляется, пытаясь вырвать свою руку из стального захвата. Венди провожает их понимающим взглядом и выводит всех во двор. У Тэна не получается нормально дышать. Он каждую секунду подготавливает себя к тому, чтобы набрать в легкие воздуха, но каждый раз неудачно обрывается на полувздохе. Джонни целует его долго, больно кусая и осторожно залечивая мелкие ранки, вынуждая сдаться и больше не сопротивляться. Тэн раскрывает губы, впуская глубже, вступая в неравную схватку с языком и зубами, мычит что-то нечленораздельное и не может сдержать стона, когда в солнечном сплетении поднимается вихрь, связывая крупицы сомнений и унося их прочь. Поцелуй разрывается, и Тэн ощущает, как уходит из-под ног твёрдая опора — Джонни поднимает его и рывком бросает на кровать, будто в отместку за все перенесённые обиды. Тэн ощущает на себе вес тела Джонни, а его руки — у себя под футболкой. Тэн не знает, сколько времени он не дышит — он не уверен, но, кажется, проходит целая вечность. Сильные руки жадно исследуют его под тонкой одеждой, хаотично изучают нетерпеливыми, быстрыми пальцами и губами, сжимают бока и бедра, взволнованно царапают короткими ногтями везде, где можно. Джонни словно торопится — небрежно и влажно целует в открытую шею, в ключицы, заставляя Тэна крепко зажмуриться от остроты ощущений, вдавливая в матрас двуспальной кровати. Вдохнуть получается не сразу, только когда Джонни отвлекается на секунду, чтобы стянуть с себя рубашку. От того, как стремительно врывается в легкие восьмой элемент таблицы Менделеева, дышать становится больно, но Тэн мгновенно об этом забывает. Картина того, как Джонни — его Джонни — выглядит, когда стягивает с себя клетчатую рубашку, надолго вгрызается в память. Тэну всё это кажется сном — то, как его собственная футболка оказывается отброшена на дощатый пол, как и то, как нависает над ним Джонни, прижавшись кожей к коже. Как он находит еще неизученные, непочатые участки и расписывается на них щекочущим дыханием, влажными губами и языком. Чувствуя напряженный пресс Ёнхо кожей, широкую грудь на своей груди и его возбуждение на своей промежности, Тэн совсем не хочет сопротивляться, кидаться желчными фразами и хлопать дверью. Крепко обняв двумя руками Джонни за талию и дразняще проведя подушечками пальцев по сильной спине, повторяя рельеф упругих мышц, Читтапон непроизвольно разводит ноги, чтобы сократить то небольшое пространство между ними, мешающее тяжести, отдающей пульсацией в область паха, заполнить все мысли. Тихие полувздохи и шумное дыхание Джонни окончательно стирают все сомнения и вопросы. Едва Тэн успевает подумать о том, как они дошли до того, что Джонни, который считал его предателем, сейчас вжимает его в свою постель, как все мысли тонут под весом, вдавливаясь бёдрами обратно в бесформенное нечто. Все зачатки каких-то размышлений исчезают вслед за прикосновениями, покусываниями и раззадоривающими движениями бёдер. Джонни дышит часто и обрывочно, Тэн вторит ему тихими стонами. У Джонни твердеет и болезненно пульсирует между ног, впрочем, как и Тэну становится больно и хорошо одновременно. Ёнхо совершенно теряется в ощущениях, и совсем не успевает вдохнуть, потому что Тэн вытворяет что-то невообразимое. Джонни вновь целует его в губы — властно и хищно. Мягко проводит руками вниз по ребрам; неспешно приспускает его штаны, чтобы тут же следом сжать в пальцах упругие ягодицы. Происходящее слишком феерично, чтобы попытаться оказать сопротивление. Будто они оба находятся под действием очень сильного наркотика. Тэн прогибается в пояснице, крепче обхватывая напрягшиеся плечи Ёнхо и периферией сознания пытается понять, куда девалось его бельё. Он остро, почти до вскрика сильно ощущает то, как вставший орган Джонни целенаправленно трётся о его собственный. Эти действия заставляют тайца слишком громко простонать в накалённый до предела воздух, а потом и вовсе лишиться голоса. Это даже забавно, вот так вот решать проблемы, проносится у Джонни в голове. Но он давит все эти мысли глубоко подальше — на самое дно своего отчаяния. Он бросает свои шорты в окно. Они сползают по стеклу вниз, оставаясь висеть на подоконнике. Его сердце в груди трепещет, сбивается с ритма от запаха и близости тэновой кожи. Его взгляд мутнеет, и что-то внутри будто обрывается, переключившись на новый режим, выйти из которого не получается. От слова совсем. Он сжимает в кулаке пульсирующий от напряжения орган, Тэн тянется за поцелуем и получает его, немного обрывисто и быстро. Джонни изнывает от нетерпения, и тяжело задышав, закрывает глаза, опуская голову. Свисающий с его шеи кулон и его влажные волосы беспорядочно касаются груди Тэна, пока Читтапон работает плотно сжатым в кольцо кулаком. Он нежно проводит по стволу пальцами, ускоряя темп, но Джонни перехватывает его руку, прекращая контакт. Джонни нежно прикасается к нему и Тэну это нравится — до безумного взгляда и прокушенной губы. Ёнхо водит рукой медленно. Действует целенаправленно и обстоятельно, и от нестерпимо приятных прикосновений внутренности тайца плавятся, как воск. Чувства принадлежности, привязанности и влюбленности накрывают волной, мысли испаряются — бесследно. С каждой секундой Тэн всё острее чувствует приближающуюся разрядку, каждая клетка его тела напрягается в ожидании. Но Джонни вовремя останавливается. Проведя большим пальцем по соску и лизнув его языком, Ёнхо целует тайца в подбородок. — Я хочу … — Тэн заглядывает ему в глаза — на него смотрит непроглядное марево, подёрнутое дымкой желания. — Тэн… — Я хочу тебя, Джонни. Он кивает: — Никогда, — шепотом в висок. Джонни хватает Тэна за плечо и тянет в бок, вынуждая перевернуться на живот. — Никогда, слышишь… — тяжелым дыханием, и Тэн проваливается куда-то в бездну под тяжестью его тела. Пылающая щека касается мягкого одеяла, он вытягивает в сторону руку — ищет то ли опору, то ли спасительную соломинку, но Джонни решает всё за него. — Никогда больше не смей меня бросать, — выдыхает в шею через невесомый поцелуй. Переплетает пальцы. Тэну больше не смешно. Тэну вообще никак, он не чувствует ничего, кроме горячей кожи, рельефа подтянутых мышц на своей спине и холода серебряного кулона, упирающегося между лопаток. Он ничего не слышит, кроме дрожащих выдохов где-то за ухом. Ничего не чувствует, кроме нетерпения, с которым возбуждённая плоть Джонни, сочась смазкой, проскальзывает между его ягодиц. — Я скучал. Так скучал. Ты не представляешь как сильно, — сипло говорит Ёнхо, умудряясь как-то протиснуть руки между одеялом и Тэновым животом, крепко обнимая и стискивая пальцы. Тэн не кричит, ему не нужно: его эмоции раздроблены, голос исчез и ему слишком хорошо. Слишком, пока Джонни продолжает упрямо двигать бедрами, прежде чем упереться до выискиваемой точки. — Я так хотел, чтобы ты вернулся, — шепчет он Тэну в волосы. Читтапона хватает только на «я знаю», во время которого Джонни, как сумасшедший, неумолимо толкается в него, ничего не слыша и не видя, пытаясь осторожно зажимать ему рот, потому что на первом этаже, кажется, разносятся громкие голоса пришедших гостей и скрипят половицы. Он достигает пика, вытряхивая из Тэна всю его душу, и кончает с громким рыком, уже не заботясь о том, что его могут услышать и осудить. Тэн поспевает следом, его охватывает сильнейший оргазм, после которого они вместе падают на кровать, тут же переворачиваясь на спину. — И что это значит? — отдышавшись, спрашивает Тэн. Джонни прижимается к нему сбоку и накрывает их простыней. — Это значит, что мы не идеальны, и каждый из нас имеет право на ошибку. — То есть, мы начнём все с начала? Они мгновение лежат в тишине, на них льется свет уплывающего за горизонт солнца — как в заключительном кадре из кинофильма. Может, поэтому, а может еще и потому, что в эту минуту Джонни любит Тэна больше всего на свете, он притягивает его к себе и произносит: — Ты прав. У нас начнётся новая жизнь, в которой не будет места прошлому. Тэн улыбается в ответ — от такой улыбки Джонни чувствует себя живым. Он не уверен на сто процентов, что всё будет совсем как прежде, но он точно знает, что будущее у них очень яркое. Прощать — дело не самое легкое, но люди на то и люди, чтобы совершать ошибки и исправляться.