К вопросу о наследниках

Ты дочь врага, ты сестра врага, Ты жена врага и мать врага ‒ Это ничего, это ерунда, Ты мне только тем и дорога. Агата Кристи, "Истерика"

Перья у нее черные, как глухая, беззвездная ночь, и жесткие, как мозолистые ладони Рикуо. Именно поэтому Зен держит ее за крылья, позволяя ей выпустить немного Страха и лишить его зрения. Это не страшно. Все равно, руки ее крепко связаны за спиной, а из его хватки не так-то просто вырваться. Крылья его расправлены, и она знает об этом, как и о мучительной смерти, что ждет ее в случае попытки побега. Это хорошо, что он ничего не видит ‒ можно попытаться представить, что под его руками сейчас бьется не пленница, а чертов Нура. Можно схватить ее за волосы ‒ они почти такие же длинные, как у него, и почти так же стоят торчком; можно с силой шлепнуть ее по заднице ‒ тогда она коротко и глухо застонет сквозь зубы. Почти так же, как он. Почти. Опять ‒ почти. Кругом и снова ‒ почти. Как бы он ни старался, воображение ничего не может поделать с тем, что чувствуют его руки, его тело, даже его обоняние и слух. Ёсудзуме ‒ маленькая, тоненькая, можно даже было бы сказать, что хрупкая. Грудь у нее маленькая ‒ точно две перевернутых пиалки, но она есть, и от этого никуда не деться. Живот у нее мягкий, нежный, с глубокой ямкой пупка. Очертания мышц едва-едва угадываются под тонкой кожей. Вся она такая гладкая и нежная, и Зен избегает касаться ее лишний раз. Единственное, что ему нравится в ней ‒ ее крылья, с их жесткими, почти царапающими руки перьями. Наверное поэтому так чешутся и слезятся глаза ‒ ведь они полны ее жестких перьев. Ведь поэтому? Зен злится, и потому не жалеет ее. Он вгоняет свой член глубоко в ее лоно, не заботясь о предварительных ласках. Ему больно, и он хочет, чтобы ей было больно тоже. Но еще больше он хочет, чтобы больно было Рикуо. Пусть смотрит. Пусть видит, как рьяно его подчиненный выполняет его приказ. "Твой род не должен прерваться, Зен…" Он приходит к ней уже третий день подряд, и каждый раз она встречает его горящим от ненависти взглядом. Она съёживается в тугой комок, словно надеясь, что он не сможет вытащить ее из угла, в который она вжимается. Она царапается и кусается, пытаясь не даться ему в руки, но, стоит ему схватить ее за волосы ‒ затихает. Она забивает его глаза своими перьями, и они оба погружаются во мрак. Она горячая, влажная и скользкая, и совсем не похожа на Рикуо. Зену почти противно погружаться в нее. Он думает о Рикуо и никак не может кончить. Ему хочется ударить ее. Лучше бы она продолжала сопротивляться, тогда у него был бы повод, а так ‒ он лишь сильнее сжимает ее крылья у самого основания и долбит, долбит, долбит, остервенело и отчаянно. Зен не хочет Ёсудзуме, он ненавидит ее почти так же сильно, как она его, но он должен наполнить ее своим семенем ‒ ему тоже нужен наследник. Тот, кому он передаст свой клан, тот, кто встанет за спиной наследника Нура и расправит для него свои крылья. Его наследник. Его сын. Его птенец. Мысль об этом заставляет хоть немного смириться, но не уменьшает его боли. Он не хочет ее, не любит ‒ он вообще не любит женщин, ‒ но "род не должен прерваться". Поэтому он приходит к ней снова и снова, насилует ее и себя. И будет продолжать это делать до тех пор, пока его усилия не принесут плоды. "Роди мне сына, и я избавлю тебя от мучений. Обещаю, смерть будет быстрой". Он чувствует, как она вздрагивает в его руках, как на пару мгновений ее лоно крепче сжимается вокруг него, еще больше наполняясь влагой, но думает лишь о том, как это, наверное, унизительно, вот так кончить под своим врагом, насильником и будущим убийцей. Зену не жаль ее. Он выбрал Ёсудзуме именно за это ‒ за то, что она его враг. Он ничего ей не должен. Пусть только она родит ему сына, и он сможет забыть ее, как ночной кошмар. Она совсем обмякает в его руках, и Зен понимает, что сегодняшняя встреча снова была напрасной. Он не может пересилить себя, словно ему жалко для нее спермы. Он не видит смысла продолжать, он складывает крылья и уже готов отпустить ее, когда чувствует шаги за своей спиной. Не видит, не слышит, а именно чувствует легкую вибрацию татами под босыми ступнями. Горячие ладони ложатся ему на глаза, теплое дыхание касается мочки уха, а прядь жестких, точно проволока волос щекочет шею. Зен замирает в нерешительности, не зная, что думать, и что теперь делать, но Рикуо не оставляет ему времени на размышления. Он кусает Зена за шею и плечи, водит носом по коротким волосам на затылке и тяжело дышит прямо в ухо. Руками скользит по груди и животу, и Зену кажется, что ладони Рикуо оставляют на нем широкие полосы ожогов ‒ такие они горячие. Зен вздрагивает, подается вперед и вдруг обнаруживает, что все еще держит Ёсудзуме. Он хочет выпустить из рук ее крылья ‒ зачем, если Рикуо здесь, и можно касаться его самого, ‒ но Нура не позволяет этого сделать. Напротив, заставляет вцепиться покрепче, а потом хватает пленницу за бедра и рывком натягивает ее на Зена. Зен, наконец, понимает. В первый момент он злится, он просто в бешенстве, но потом ему становится все равно. Рикуо прижимается к нему сзади всем телом, Рикуо трется возбужденным членом о его ягодицы, Рикуо хочет его здесь и сейчас, остальное ‒ неважно. Это так мучительно ‒ не видеть его и не сметь коснуться. Это так легко ‒ подчиняться неспешному ритму, цепляться сознанием за боль от резкого проникновения, как за нечто привычное и желанное, задыхаться от остроты накатывающих ощущений. Зен не замечает, как становится спокойнее и мягче. Боль, терзавшая его с момента разговора о наследниках, уходит, прогоняемая крепкими объятиями и ощущением нужности. Он больше не вцепляется в крылья Ёсудзуме так, точно собирается вырвать их с корнем, он даже пару раз гладит ее по спине между сведенных лопаток. Она лишь вздрагивает, но не оборачивается. Зену слишком хорошо сейчас, чтобы думать или злиться, или просчитывать последствия. Он зажат между двумя телами и, наконец, ловит свой ритм, сочетающий глубокие, сильные толчки Рикуо и мягкую податливость Ёсудзуме. Впервые ее тело не вызывает в нем неприязни и отторжения ‒ сейчас его нежность и гладкость служат отличным дополнением, точно изысканная приправа к основному блюду. Зен не думает, не контролирует, не сдерживается, он позволяет себе просто чувствовать и наслаждаться. Рикуо умело подводит его к самому краю, а потом крепко держит, пока он бьется в судорогах оргазма. Зен кончает долго, мучительно сладко, почти болезненно. Он прижимает к себе Ёсудзуме так сильно, словно решил на время стать с ней одним организмом. Он не может позволить пролиться мимо ни одной капле, он хочет наполнить ее до краев, чтобы там, в глубине ее маленького тела зародилась новая жизнь. Зен наваливается ей на спину, обнимает впервые и прижимает к себе еще сильнее. Он держит ее долго: пока не стихает последняя судорога оргазма, пока Рикуо доводит до разрядки себя, а потом еще немного. Зен обнимает Ёсудзуме и чувствует почти благодарность. "Роди мне сына, и я дам тебе свободу".