The night will never end

Воздух разрезают тягучие скрипы прохудившегося матраса. Бледнокожая девушка разбросала темные пряди по подушке и сейчас протяжно стонет, натянувшись как струна, бьется в предагонии. — Я. Тебя. Никогда. Хрипло выплевывает слова наружу, выделяя каждое. Извивается на полумокрой простыни, сжимает в кулак. — Не полюбишь? Чужой голос надламывается в районе горла, переходящего в рот. Слюна сверлами бурит дыру в сплетении артериальных сетей, кажется, что просверлит до кровавого месива, которое плавно утонет на дне желудка. — Да. Звук запинается о нёбо, горчит на кончике языка. Ресницы слепо гладят спертый воздух, мокрят. Полутихий всхлип разрывает впалые щеки, разбиваясь об острые скулы, сводя колени воедино. Тело всё ещё дрожит: то ли от зябкого холода открытого окна, то ли от волны удовольствия. Двое не спят, зарываясь в дюны шерстяных одеял. Сегодня ночь не закончится никогда. Чанёля рубит на изломе трамвайных линий, когда на радужке глаз отпечатывается знакомый силуэт. Бён Бекхён в компании очередного смазливого ёбыря. Тот показательно лапает чужое тело через тонкую ткань клетчатой юбки, елозит костлявыми пальцами по гладким черным чулкам. У Пак начинается нервный тик и расстройство желудка, когда эта блядь кривит измазанный помадой рот и пошло мажет по щеке. Сейчас начало зимы, а Бён похуй. Она в тонкой кожаной куртке и с дешёвым винищем в руках. Чтоб она заболела и сгнила в своей однокомнатной, давясь желчью. Они направляются к ветхой девятиэтажке. Кажется, что сегодня будет веселая ночь. Чанёль докуривает уже пятую сигарету и заходит в знакомый подъезд. Тик-так. Тик-так. Противное звучанье кухонных часов мажет мозг об хребет. Помутневшее сознание отрицает реальность, подсовывая лишь боль. Пак Чанёль пьёт холодный абсент на кухне, в два часа ночи и кого вообще ебёт, что завтра рано вставать? Хотя, кого-то всё-таки ебут за тонкой гипсокартоновой стеной, стуча спинкой кровати и норовя проебенить огромную дыру в бошке Чанёля, нежели чем в стене. И ебут не просто кого-то. А… Часы летят на пол, разлетаясь на куски. Это не выглядит удовлетворяюще. Это ничто по сравнение с Пак, которая остается неисправно целой, как не пытается себя разбить. Хочется быть часами, но замкнутый круг никогда не превратится в линию. Если только в ломаную, соединяя свои концы опять и опять. Она набрасывает тонкую ветровку на озябшие плечи и выходит в темный подъезд. Впечатывает позвоночник в холодную стену, затягиваясь. Мажет спиной вниз по стенке, оседает на бетонной лестничной клетке. Сейчас бы мать непременно отругала за то, что нельзя сидеть на холодном, но только её давно уже нет и детство как-то быстро растаяло. «Ты куришь хуже моего семидесятилетнего деда. Так и откинуться недолго». — говорила тонким, скачущим то до пиздецкого ультразвука, то до низкой хрипоты, голосом знакомая. И Чанёль обязательно откинется. Обязательно сдохнет под вонючим забором. Обязательно передознется никотином вперемешку с просроченным пойлом. В её планах нет пункта: «дожить до старости и ходить под себя». В её планах нет планов. Щелчок железной двери напротив выводит из подсознания, ебёт пулей в висок. Пак молится, чтобы это было неправдой. Чтобы эта дверь захлопнулась навсегда. Чтобы её забаррикадировали, замуровали, оградили. Потому что, то, что кроется за ней — настоящая радиационная зона. А Чанёль сейчас сидит с детонатором. А Чанёлю сейчас пиздец. — Кого я вижу. Местная пьянь вышла из захолустья ради приветствия? Похвально, похвально. Едкий голос разъедает пропахший дымом воздух. Бён сверлит медно-короткие кудри напротив, сжирает чужое терпение. Пак хватается пальцами за кривой, потрескавшийся и дерёт в кровь. — Знаешь, сегодняшний снег пробрал меня до костей, но он был теплее тебя. Ухмылка ползет медленно вниз с мертво-бледного лица, рука цепляется за облупившиеся перила, сжимает намертво. — Не надо. Я тебя… — Никогда. Знаю. Измучено, глухо, устало. Воздух рвёт к чертям глотку. Слишком Больно? Пак не сможет соврать себе. Только не сейчас. Глаза в глаза. Только не сейчас, когда гнёт похуже любой дозы. — Спокойной ночи. И да, я слышала, что он тебя хорошо оттрахал. Надеюсь, что ты никогда больше не приползешь ко мне. Бекхён морщится от оглушающего звука двери, срывающейся с петель. Мерзкое послевкусие в глубине горла, першащее и переходящее в жжение грудной клетки. Что-то крошится под желудком и отдает в левую сторону. Теплые смывают густую тушь, превращая в грязные реки. Она заходится в попытке вытолкнуть воздух из легких, но ледяной подъездный ветер загоняет слова обратно. Припечатывает в клапан аорты. Не больно. Не. Пак Чанёль, я тебя никогда не… Люблю? Если бы Бекхён знала бинарный код или азбуку морзе, то обязательно бы выскребла на чужой двери гадкие слова. Если бы Бекхён была на голову выше, сильнее, то обязательно бы разворотила чужое лицо в кровищу. Если бы ненависть Бекхён была больше, чем… Утром понедельника сердце даёт сбой. Я тебя точка тире точка точка точка точка тире тире тире точка точка точка точка тире точка точка точка точка тире тире.