Вишнёвое печенье

      Его языком можно было совратить само понятие реальность. Его языком можно было привести к греху даже самых невинных, самых непорочных. Им, таким игривым и активным, далеко не только в пределах рта можно было бы коснуться высшего блаженства, сломаться, как хрустящей печенке.       Быть со стоном надломанным, перелизанным вдоль и поперек, опробованным и по итогу обессиленно сломанным — такая честь принадлежала Чонгуку. И тот язык не медлил, скользил по его временами вздрагивающему от удовольствия телу. Он катал этим языком по нежной коже островки льда. Проводил их вдоль накаченного пресса. Доводил до выпирающих вен на сильных руках. Заставлял постанывать, ерзать, цокать, а временами и материться сквозь сжатые зубы. Затем этот изверг возвращался к его лицу и заглатывал срывающийся крик, облизывал губы, делил с ним одну вишневую конфету, заставляя рассасывать ее по очереди в жарком поцелуе. Он садистки умело тянул время, растягивал его, удлиняя даже секунды, словно те были какими-то ирисками. Он сидел на нем верхом и орудовал процессом, как только мог пожелать. Терся об пах Чонгука аппетитной частью своей изысканной натуры. Длинными пальцами, заговорщически ухмыляясь, проводил по ноющему от нетерпения бугорку, скрытым за тонкой тканью. Злил тающего под ним Чона. Заставлял рычать, словно насмехался, и вновь затыкал в очередном поцелуе. Кусал за нижнюю губу, слегка усмехался в самое ухо и прикусывал мочку. Чонгука размазывало, как размазывают варенье на хлеб. Внутри него словно подрывали петарды. Его раздирало на части, как если бы голодный раздирал кусок мяса. Чонгук изнывал от происходящего. Хотелось скорее ощутить его всего. Растопить их общие вздохи и пропитаться до основания, смешивая именные запахи. Но приходилось терпеть.       Руки Чонгука были связаны над кроватью. Он сам позволил их связать, сам захотел попробовать кое-что новенькое. Наивный Чонгуки. Теперь вот мучился, ощущая очередную соленную каплю пота, стекающего с собственного лба. Он почти касался рая. Готов был расплыться в нем в любую секунду, но его руку отбивали. Его желания покрывали еще одним слоем сладкого.       Тэхен кусал его за жилку, выпирающую на шее. Временами казалось, он просто хотел его съесть. Игрался только перед этим, как кошка с мышкой, как венчик с яйцами в миске, прежде чем превратить это дело в жидкое тесто для блинов. Ким играл без правил, доставал откуда-то сбоку новый атрибут своих пыток и выливал его на тело Чонгука. В этот раз то было соком. Темно-красным вишневым соком.       Воздух вокруг них искрил ароматом этих ягод, а игривый язык вновь скользил по груди Чонгука. Этот язык. Он снова блуждал по нему, слизывал, причмокивал, кусал соски, дразнился. Сексуальная сволочь! Чертов садист заставлял Чонгука с силой сжимать зубы, скрипеть ими в нетерпении. И пообещать себе, что в следующий раз ни за что не дастся на его милость. Что в следующий раз, боже, в следующий раз он выгнет Тэхена дугой над бильярдным столом и будет наслаждаться им, забивая при этом в лунки шары. А пока… А пока… О, боги… Этот демон… Придется терпеть, пока тот не наиграется, ну или Чону нужно постараться и просто разорвать сдерживающие его веревки и потом — погоди, Тэхен!       Пока мысли чертят кремовые чертежи расправы в голове, Ким играет языком у его пупка, оглаживает его бедра своими длинными руками. Этими охуенными пальцами сжимает его крепкие, словно орехи, ягодицы. Спускается ниже, протягивая за собой мокрую дорожку. Проводит этим бескостным искусителем по всей длине стоящего достоинства, выбравшегося наконец за пределы ненужной ткани. Соблазнитель пошло проводит по своим губам, заглядывая при этом в горящие огнем глаза Чонгука, и улыбается одной из своих самых провоцирующих улыбок, а Чон чуть не прокусывает нижнюю губу от подобного зрелища. Нет, он не собирается проигрывать и просить, чтобы Ким уже поторопился. И вот оно, парень наконец ощущает, как тот горящий рот накрывает своей влажной теснотой его готового подорваться в любую секунду младшего. Чувствует, как тот язык блуждает по новому участку, облизывает его пылающий эклер, и, черт, Чонгук чуть ли не плачет от этих ощущений. Его снова распирает на кусочки, раздирает на мелкие лоскутки. Он двигает бедрами на встречу влажному раю, просит без слов дать ему еще большего, еще более глубокого, взрывного. Просит бросить спичку в этот горящий сироп их страсти и выжечь к чертям оставшийся кислород. Чонгук тает, как масло на раскаленной сковородке, но этого все мало. С Тэхеном, с этим сексом на стройных ногах, всегда всего мало.       — Тэ… — стонет его имя не выдерживающий Чонгук и прокусывает-таки губу до крови.       — Чонгук, — слышится ему сквозь пелену удовольствия слабый отклик, — Чонгук? «Ох, нет, продолжай», — почти молит мысленно Чон, не в силах больше вымолвить и слова вслух.       — Чонгук?       — А? — парень открывает глаза и непонимающе смаргивает. Тут же немного охуевает от представшей перед ним теперь реальности. — Что за?       — Ты чего, спишь за столом? — спрашивает его сидящий рядом Джин. — Что возьмешь на десерт? — заботливо поправив его волосы, уточняет Сокджин. Чонгук же хочет превратиться в мошку и свалить отсюда к чертям куда подальше, потому что, потому что… Да бля! Ну как же так? — Чонгук, ну так что ты возьмешь на десерт? — повторно спрашивает заботливый Джин. «Вон того парня с краю, мамочка», — хочет ответить ему Чонгук, разглядывая в это время парня в вишневого цвета кофте с краю. Тэхен же, тот самый парень, сейчас беззаботно играется с ложкой, улыбаясь сидящему рядом Чимину.       — Чонгук, так ты выбрал? — отвлекает его от лицезрения старший, все никак не отстающий, требующий нормального ответа. Чонгуку же хочется выть, ударить кулаком по столу и смачно матюкнуться. Ему плохо, мамуля, у него очень жмет в области паха, ему не до десертов. Но ничего не поделаешь, приходится сохранять спокойствие, дышать через раз и улыбаться старшему «а-ля все хорошо». Тэхены всякие там нифига его не волнуют, и он просто замечтался и потому так долго не отвечал. Нет, честно, не жмет у него там ни в штанах, ни в висках. Ох, уж эта, не всегда действенная, сила самообмана. Прямо сейчас она как раз вот как-то не прет, что и не удивительно после такого-то сна после ужина. Черт.       — Вишневое печенье, — отвечает наконец парень, даже не взглянув на десертную карту.       — Но тут нет вишневого печенья, — разыскивая предполагаемое лакомство, тянет его добрый хен, — только вишневый пирог, — добавляет он.       — Тоже сойдет, — вставая, соглашается Чонгук на что есть, — а я… Я сейчас вернусь, — быстро развернувшись и направившись в сторону туалетов, кидает Чон. И скорее ретируется от свидетелей подальше. «Чертова вишня, — кусая и без того истерзанные от постоянно жарких снов губы, воет внутри себя парень, — чертов хен!» — злится Чонгук, хватаясь за дверцу, ведущую в туалет. Та, к слову, почему-то не поддается. Подняв взгляд, Гук имеет «радость» лицезреть табличку на той самой, спасительной было, двери. «Закрыто на ремонт. Воспользуйтесь уборной на втором этаже» гласит надпись на той самой табличке. Чон почти плачет, потрясенный этими издевающимися сейчас словами. Но к его счастью рядом, в конце небольшого коридора, оказывается незакрытая комнатка, на подобии подсобки, заваленная вещами для уборки. Чего поделать. Чонгук, который и так еле сдерживается, тащит свое несчастное тело туда. И чувствует, что такими темпами он точно скоро изнасилует это вишневое недоразумение. За мыслями о всяких там вишнях и компотах, да интересным занятием при этом, малыш Чонгуки и не замечает, как дверь позади него щелкает. А рабочие, закончившие работу на сегодня, расходятся по домам. Занятый серьезным делом Чон еще и не подозревает о сложившейся ситуации и о том, что потерял свой телефон по пути к туалетам. Да уж, иногда, редко конечно, но бедному Чонгуку бывает конкретно не везет.

***

      — А куда это делся Чонгук? — пробуя чужой вишневый пирог и потому вспомнив о младшем, обеспокоенно спрашивает Джин у остальных.       — Домой, наверно, ушел, — кидает Хосок, занятый своим тирамису.       — Ну как же так? Даже не сообщив? — не успокаивается Сокджин. Им уже пора бы доедать и уходить, а то ресторан-то закрывается, а они и так тут задержались.       — А когда это он нам что-то сообщал или отчитывался? Он вон пиши ему, звони, даже ответить не может, — глаголит истину Хосок. Джин кивает. И правда. Ну что же, тогда он сам съест его вишневый пирог. А за то, что ушел не сказав ни слова, мамочка обязательно отчитает его по приходу домой. Вот только не подозревает мужественная маманя в розовой кофте, что нет ее чада дома-то, и в комнате для репетиций его нет, что Чонгук в то время, закончив с дрессировкой младшего, воет в подсобке на луну, какую-то в ту ночь странно вишневую.