Меньше сна

«Прости, Вань». Труп падает на мокрый от недавнего дождя асфальт, но Антон уже даже не смотрит на него. Очередной противник не заставляет себя ждать и со всей силы бьет под колено сзади за пару секунд до того, как Тони успевает среагировать и заехать ему локтем в челюсть и одновременно ногой в пах. Нападающий падает куда-то вправо, выплевывая кровь и, возможно, зубы, а Антон чувствует как боль, словно в замедленной съемке, расползается по ноге. Глаза рефлекторно закатываются, изображение бедного квартала словно подергивает серовато-малиновой дымкой, и он тоже начинает крениться куда-то в бок. Нет, только не упасть, только не упасть! Окровавленный нож выскальзывает из разжавшейся от боли кисти и падает на асфальт, глухо звякнув. Уши словно бы закладывает, и Тони уже не слышит почти ничего. В голове звенящая пустота, а перед глазами черный мрак, обещающий долгожданное, такое заслуженное спокойствие. Последнее, что успевает ухватить ускользающее сознание, это еще одну вспышку резкой боли. Кажется, в районе плеча. Темнота. — Это точно он, — грубый, прокуренный голос не спрашивает — он утверждает. — Тот самый? — спрашивает чуть писклявый, но такой же неприятный голос. В нем слышно противное подобострастие. — Тот самый… — хмыкает первый. — Долго же эта сука от нас бегала. Тони пытается осторожно приоткрыть глаза — показывать, что ты пришел в сознание — определенно не самая лучшая идея в такой ситуации. Двое разговаривавших мужчин стоят в соседней, если ее можно так назвать, комнате. Они все находятся в каком-то подобии ангара и кирпичного гаража, причем, с разделением на большие комнаты. Разделение довольно условное, так как вместо стен там только несколько рядов кирпичей от пола. Те двое продолжают переговариваться, не обращая внимания на пленника. Тони решает шевельнуться. Тело сводит судорога — тело, отвыкшее от движения за пару часов, не выдерживает даже самой маленькой нагрузки. Левое плечо, рабочее, обжигает горячей, терпкой болью. Дверь закусывает губу, чтобы не заорать. Он сидит, кажется, вечность, пытаясь перетерпеть разрывающую боль в плече. Почти такие же обжигающие слезы непроизвольно скатываются по щекам, а в груди что-то давит так сильно, что хочется орать во всю мощь легких. Проходит всего минута, но ему кажется, что прошла целая жизнь. Он осторожно, словно проверяя, не вернется ли боль, опускает прокушенную губу. Боль есть, она таится где-то в плече, ожидая своего часа, но пока только зудит и пульсирует — рана явно не перевязана и кровь продолжает течь. Хорошо, что он в кожаной куртке, иначе не миновать бы ему уже смерти от кровопотери. Тони решает шевельнуться еще раз. На этот раз болью взрывается колено. Черт, он совсем забыл про него! Снова несколько минут, во время которых он уже мысленно прощается с жизнью, прикусив уже прокушенную губу и стараясь не орать от боли. Из груди вырывается лишь короткий сдавленный писк, и Антон замирает, тараща глаза в пол. Боль никуда не делась — она все так же продолжает раздирать грудную клетку и немного ногу, но к этому прибавляется еще и невероятный страх. Проходит еще одна бесконечность, но мужчины, увлеченные разговором, видимо не услышали шума. Тони переводит дух. Радовало, пожалуй, только одно — его не связали. Посчитали видимо, что он со сломанной ногой и ножевой раной в рабочее плечо далеко не уйдет. Плохо же они его знают… Он крепко сжимает зубы, чтобы не прикусить язык, и аккуратно поводит плечами. Терпимо. Хмурится, сжимая между бровями металлическую штангу. Еще одно движение левой ногой… Давай, ты сможешь! Помни: рассчитывать не на кого… Когда он падает на холодный пол — ему кажется, что произошел взрыв водородной бомбы. Он, все же, прикусывает самый кончик языка, но в аффекте от накатившей боли даже не замечает этого. Через пару минут, с огромным усилием разжав челюсть, он глубоко, рвано, но тихо дышит. Тони не понимает, как те двое еще не услышали его возню, но он старается об этом не думать. Он уже не помнит, как выполз из ангара. Как очутился на хате у одного из тех, кому он обычно толкал наркоту. Он совсем, почти совсем не помнит боль, что раскаленной проволокой жгла его тогда. Но он просит прощения. Плачет, мечется в бреду с температурой под сорок и молит о прощении. Хозяин квартиры, тщедушный парень лет двадцати с синюшными венами на запястьях и фиолетовыми синяками от шприцев, периодически заходит в комнату, где лежит больной и не узнает того грозного, сурового человека, что приходит к нему раньше. Тони в испарине мечется по постели и что-то горячо шепчет. Парень решает подойти ближе, чтобы послушать, может, что-то важное, и склоняется над больным. Тот резко перекатывается ближе, не открывая глаз, и притягивает к себе испуганного наркомана. — Ваня… Прости, Ваня… Я не хотел. Пожалуйста, вернись! Хватка ослабевает, и рука безвольно падает на постель. Ошарашенный молодой человек отпрыгивает назад, пытаясь осмыслить произошедшее и, поминутно оборачиваясь, выходит из комнаты. Обжигающе горячие слезы стекают по горячему от жара телу и скрываются в грязной подушке. Лихорадка будет длиться еще семь дней. © Copyright: Анжелика Гай-Робертсон, июль, 2016