То, что случилось

На самом деле дождь не похож на слезы. Дождь - это всего лишь дождь. Слезы бывают от грусти или на радостях. Слезы печали, или слезы счастья. Слезы отчаяния и обиды, слезы от хохота или умиления. А дождь – всегда просто дождь. Его стремительным каплям все равно, что творится в душах людей, укрытых плащами, зонтами, шляпами или просто поднятой над головой сумкой. Им, каплям, важно лишь одно: свободное падение. Скорость и стремительность, ибо их жизнь коротка. С небес на землю, от конденсации до столкновения с асфальтом и перехода в очередную стадию: влиться в лужу или бесцельно растечься по мостовой и исчезнуть. Капле неважно, о чем думает человек, стоящий за окном – она летит к стеклу, словно бабочка на огонек свечи, и точно так же гибнет, расшибаясь и стекая ручейком к подоконнику. Всего лишь очередным ручейком, из тех, что отражаются в глазах.

***

Он проснулся рано, по уже приобретенному навыку, давно забыв, как просыпался когда-то в той, прежней, беззаботной жизни, представлявшей собой нервно-паралитическую смесь алкоголя, клубов, гонок, травки и выхолощенного секса с красотками в дорогих платьях, пытающимися с замороженной улыбкой имитировать искренние чувства в процессе, как он это называл, «элитного спаривания». Тогда, в те времена, казавшиеся невообразимо далекими, он не умел просыпаться вот так, сразу, без бесцельного хлопанья ресницами, зевков до ушей, ленивых покатушек по кровати… Теперь все было иначе. Он привык просыпаться так, как просыпается боец, задремавший в окопе в силу извечной солдатской привычки использовать для сна любую свободную минуту – но всегда готовый к бою, готовый моментально перейти от благостного полузабытья к холодной ярости рукопашной схватки. Теперь он просыпался именно так – открыв глаза, без лишних телодвижений, первым делом окидывая взглядом пространство перед собой. Правда, с некоторых пор взгляд натыкался на объект рядом с ним, сам вид которого вызывал желание снова закрыть глаза и погрузиться в мир грез. Он, объект, и сейчас лежал рядом, тихо дыша ему в шею, обняв рукой за плечи, обвив его бедро стройными ногами. Один из русых локонов, осмелев, непослушно выбился из остального облака волос, и решил, что для того, чтобы покрасоваться, он не найдет более удобного места, чем плечо Соколовского. Что, в принципе, самого Игоря целиком и полностью устраивало. Медленно повернув голову, он легонько подул в сторону локона, и тот вздрогнул, ожил и пополз по его плечу, словно лукавая маленькая змейка. Игорь в очередной раз поймал себя на том, что его губы растянула совершенно не свойственная ему раньше глупая счастливая улыбка. «В зеркало сейчас посмотреть – ну классика же: допился «Мажор» до дурки. Клинический идиот…» - мысленно посмеялся он. – «Но мне плевать. Это здорово. Здорово, что я вообще могу это делать. Здорово, что это именно ЕЕ волосы лежат на моем плече…». Словно в ответ на его мысли, Вика тихонько вздохнула во сне, и он кожей на шее почувствовал ее теплое дыхание. Собственно, почувствовал он не только это – в следующий момент она слегка вздрогнула во сне, теплым бедром непроизвольно проехавшись по его ноге, и тело Игоря окончательно проснулось, требуя немедленно отбросить все мысли, развернуться к ней, прижаться, ощутив нежную упругость ее тела, его женственность, свойственную женщине, знающей цену своей красоте и умеющей простым жестом одурманить даже самого стойкого мужчину… Прижаться, зарыться лицом в ее волосы, услышать тихий грудной смех, почувствовать, как ее тело с готовностью отвечает его рукам, а затем мощным, но нежным движением… Небезызвестные всем влюбленным «бабочки в животе» встрепенулись, расправляя крылышки, в надежде на еще один танец наслаждения, он втянул носом чистый аромат ее волос, едва уловимо отдающих свежескошенной травой, вдохнул его всей грудью. Мышцы отозвались ответной мелкой дрожью - но спящая Вика издала еще один чуть слышный вздох, и он, воспользовавшись этим как отвлекающим фактором, неимоверным усилием успокоил свой не на шутку взбудораженный организм: все, все, хорош! Не надо. Пусть спит. Успеете еще, не торопись. Вы друг от друга уже никогда никуда не денетесь. Организм не желал успокаиваться, игнорируя доводы разума о том, что она и так чертовски устала, что им обоим надо как следует отдохнуть и выспаться после всех событий последних дней, что все еще впереди и все будет, будет хорошо и светло, нежно и радостно… Но сердце настойчиво билось, отталкивая все разумные аргументы – ему, сердцу, хотелось снова погрузиться в огромную волну счастья, которая накрыла их с головой в тот момент, когда оба, закрыв дверь, без долгих раздумий прямо в прихожей бросились друг к другу, торопливо разбрасывая одежду по дороге в комнату, натыкаясь на мебель… И сошлись, наконец, на шатком мосту, висящем над бездной, тянувшейся к ним щупальцами злобы, глядевшей на них сквозь тьму туманным, страшным, текучим ликом с чертами того, кто убил его мать, а спустя много лет лишил и отца… Сошлись – и слились друг с другом. Бездна все так же клокотала внизу, но мост внезапно оказался жестким и прочным, надежным, способным выдержать любые удары. Сошлись – и она, дрожа от счастья, прижимаясь к нему, укрыла его от темного взгляда, обняла всей своей нежностью, встала на его защиту, словно разъяренная львица, каждым движением прильнувшего к нему обнаженного тела предупреждая злобную бездну: не смей. Не трогай его! Даже не пытайся! Иначе пожалеешь, ибо я никому и никогда более не позволю причинить ему боль. Не подходи к нему! И он, твердо и уверенно стоя на мосту, покрывал жадными поцелуями ее руки, губы, ее заплаканное от счастья лицо, и вторил вслед за ней, обращаясь к пышущей злом пропасти, к ужасным монстроподобным существам, силившимся дотянуться до них, раскачать мост, сбросить их вниз: мы вместе. Вам не победить, не достать нас. Я не тот, что раньше, я другой. Новый. Во мне сила. Она – моя сила, моя защита, моя жизнь. Не в вашей власти отнять ее у меня, отнять нас друг у друга. Хотите попытаться? Попробуйте – и я покажу вам, что во мне изменилось. Попробуйте – и поймете, кем я стал рядом с ней. Поймете, но будет уже поздно… Разум восторжествовал. Решив все-таки дать Вике выспаться, он осторожно высвободил ногу из плена ее теплых бедер, выскользнул из объятий, бережно опустив ее руку на подушку. Встал, неторопливо натянул брюки. Рубашка почему-то лежала с другой стороны, но в огромной квартире, как и конкретно в этой комнате, было достаточно тепло, так что Игорь не стал даже наклоняться за ней. Бесшумно ступая, он подошел к испещренному дождевыми струйками окну. Гроза уже уходила, оставляя город, молнии сверкали где-то вдалеке, и дождь больше не шумел за стеклом. Лишь редкие, запоздалые капли печально сползали к подоконнику, безуспешно пытаясь найти сестер, чтобы слиться с ними в один ручеек. Скрестив руки на груди, Игорь замер перед окном. Глядя на огромный город, бросающий ввысь отблески фонарей и блики автомобильных фар на мокром асфальте, он словно наяву ощутил все, что было, чем и кем он был когда-то, все, что случилось после. Он усмехнулся: да, верно, жил, словно на другой планете. Планете, где существует идеальный, по представлениям ее жителей, мир – веселье, циничные шуточки, выпивка, роскошные девицы с гладкими телами идеальных пропорций, всегда дорогие машины, всегда и везде предупредительные официанты, охранники, подобострастные людишки с вечно изогнутой в желании услужить небожителю спиной. Но в этом мире на той далекой планете он не был счастлив. Черт возьми, да и не была эта планета раем. Совсем наоборот – адом. Потому что только в аду могли жить демоны. Звери Пустоты – так он их называл, этих тварей, в реальности которых иногда почти переставал сомневаться. Страшные, злобные существа, в клубах черного ядовитого дыма появившиеся перед семилетним мальчиком в тот день, когда он стоял в окружении взрослых, одетых в черное, с цветами в руках, с мрачными лицами. В тот день, когда он, машинально вцепившись в руку отца, неотрывно смотрел на мертвое, застывшее в гробу лицо женщины, которую даже мысленно боялся назвать мамой, чтобы не закричать от ужаса и отчаяния. Он просто говорил самому себе – «она», «ее»… «Ее больше нет». Каким-то странным, в одну секунду умудренным недетским чутьем мальчик в тот день понял: слово «мама» нельзя говорить себе даже в мыслях. Стоит сказать, подумать – и ты взорвешься. Завопишь, пугая и без того едва державшегося на ногах отца, заплачешь, начнешь биться в истерике, как увиденный однажды в парке мальчишка, страдавший болезнью с занятным названием «эпилепсия». Нельзя говорить. Нельзя. Мальчик запретил себе слово «мама», хотя бы на тот день. А потом появились они. Звери Пустоты. Лязгая клыкастыми пастями, простирая шипастые, когтистые лапищи, они выросли где-то на горизонте. И каждый следующий день они становились все ближе и ближе. Как защититься от демонов? Взрослые могли помочь, отец МОГ, но он был занят. ВАЖНЫМИ делами. Мальчик не совсем понимал, как может быть что-то еще важней, чем необходимость удержать на расстоянии Зверей Пустоты. Но как объяснить отцу, что они скоро будут рядом? Он взрослый. Он не верит в Зверей и Пустоту. Он не видит их. И не слышит их жуткого шипения. И тогда мальчик сам нашел способ. Способ защититься. Нельзя убежать, нельзя победить? Можно закрыться. Окутаться энергетическим полем, как звездолеты в любимом фильме. Словно щитом, отгородиться от всех, не позволять чувствам пробиться наружу, ведь Звери Пустоты питаются чувствами людей! Нельзя дать чувствам открыться, надо задавить их. Заглушить, спрятать так глубоко, как только можно. С каждым днем силовое поле становилось все прочней и надежней. С каждым днем чувства опускались все глубже, уходили туда, где их никто не нашел бы, куда Звери не дотянулись бы своими жадными лапами. С каждым днем щит равнодушия превращался в прочнейший кокон, и в какой-то момент щит перестал пропускать слова. Он больше не слышал слов отца, друзей. Вернее, слышал, но силовая броня, его личный кокон, фильтровала их, отсеивала все эмоции, оттенки, превращая все сказанное в простой текст, кусок информации. И с каждым днем Звери Пустоты становились ближе на один шаг, пронзая тьму, сопровождавшую их, тлеющими угольками глаз, в которых клубился огонь неизбывной жажды. Оставалось немного. Совсем немного до того дня, когда он от отчаяния и безысходности опустил бы руки, и Звери, накинувшись на него, с довольным урчанием и чавканием пожрали бы его… А потом, лежа на больничной койке (после злополучного травмата), он попросил ее передать ему мобильник – и без всяких задних мыслей прикоснулся к ее пальцам своими. И внезапно увидел, как тьму расколола яркая молния, и девять Зверей, раздраженно зарычав, отскочили, когтистыми лапами закрывая глаза от ослепительного яркого света. Но Звери Пустоты не собирались так просто уступать добычу. Темнота вновь заклубилась дымными кольцами, и когтистые лапы жадно снова потянулись к нему. И когда пасти, усеянные жуткими рядами зубов-иголок, уже раскрылись в предвкушении пира, обдавая его смрадным дыханием и ледяным холодом, заставляя душу извиваться от панического ужаса – в этот момент остановилась кофеварка. И пришло спасение. Старина Стивен от зависти ручку бы изгрыз, мысленно усмехнулся Игорь. Куда ему с его ожившей машиной до такого сюжета: чудесное избавление в стиле романов Кинга пришло со стороны кухонного прибора. Алло? Кухонная служба спасения, дежурный оператор Кофеваркин, слушаю Вас, что случилось? Так, напали Звери Пустоты, ага…так, они уже близко. Ясно. Да-да, все понятно. Не волнуйтесь, успокойтесь, пожалуйста. Назовите ваш адрес. Так…хорошо. Оставайтесь на линии, к вам уже выехал наш специалист! Кофеварка умолкла, перестав жужжать и булькать – и тот же миг он осознал невероятную истину, гигантским молотом невообразимых размеров шарахнувшую его по голове. Здорово шарахнувшую, со всей вселенской дури, с мощью только что родившейся сверхновой. До колокольного звона в ушах, на деле оказавшегося биением бешено колотившегося, скачущего в груди сердца. Не будучи особо верующим, он вдруг осознал: если даже рай и существует, то он не на небесах. Он здесь. Прямо на земле, прямо в городе. Прямо в комнате. Рай – в ее губах, с удивительным земляничным привкусом. Рай – это ее гибкое тело, жарко прильнувшее к нему. Рай – это невообразимая синева и глубина ее глаз, глубина, рядом с которой Марианская впадина выглядит мелкой ямкой, выкопанной детским совком. Рай – это она. Рядом. С ним рядом. В миг, когда она прижалась губами к его губам, снова ударила гигантская молния, и непроглядные клубы темноты сжались, отползая и стелясь по земле. И Звери Пустоты страшно закричали, корчась от боли и негодования, зашипели, не в силах противостоять свету. Вспомнилось вдруг, как он в тот раз не мог уснуть после ее ухода. Не обращая внимания на боль в верхней губе от удара Королева, не думая о Лерке, припершейся в самый неподходящий момент… Бывшая невеста, проплакавшись и рассказав ему все, что знала о гипотетическом похищении брата, в конце концов уснула, а Игорь, полежав пару часов, не выдержал. До самого утра он сидел тогда за столом, вспоминая их поцелуй, уставившись в чашку давно остывшего кофе, и совершенно по-детски погрузившись в сказочный мир. Мир, похожий на виденный им как-то голливудский фильм-сказку – что-то там про волшебников, эльфийских принцесс, мировое зло и кольца могущества. Мир, в котором он увидел Вику, вставшую рядом с ним с мечом в руке, блеск которого ослеплял демонов Пустоты, парализуя и заставляя визжать от бессилия. Услышал, словно наяву, как она произнесла: «Хотите его? Так идите и попробуйте забрать его у меня!». Он парил в небесах этого призрачного мира, и со стороны видел, как в воздухе танцует и кружится что-то, что упертые исследователи паранормальных явлений именуют душой. Его душа. Освобожденная, встрепенувшаяся, она внезапно во всю ширь распахнула огромные белые крылья и взлетела с места, стремительно поднимаясь ввысь, над тьмой, над столбами черно-рыжего дыма, над клубами ядовитых мыслей и остатков алкогольных испарений, над бессильным воем растекающихся черной жижей Зверей, издыхающих под ударами ярких молний… На мгновение он словно очнулся. Обернулся, глянув на потрескивающий огнем камин, моргнул несколько раз, медленно вдохнул и выдохнул, сбрасывая напряжение. Получилось. Игорь сглотнул, затем, чтобы набраться сил перед новым погружением в собственную память, бросил взгляд на нее, спокойно спящую и даже не подозревающую, какая буря воспоминаний и размышлений в нем только что бушевала. Затем снова вернулся взглядом к стеклу, а памятью и сердцем – к прошлому. Но уже не такому давнему. Теперь он видел другую картину. Гораздо реже, конечно, но все еще видел. Словно пленку запустили в обратную сторону: Звери Пустоты отползали назад, к линии горизонта, все быстрей и быстрей. Стеная и скуля, пытаясь цепляться когтями за все, что попадалось, Звери не желали уходить, но шар света ширился, оттесняя их, отталкивая, каждое прикосновение его золотистой прозрачной сферы обжигало лапы Зверей, заставляло их когти ломаться и крошиться. Правда, признался себе Игорь, к жизни без тьмы и ее Зверей я не сразу оказался готов. Столько дуростей натворил… И самое досадное – все эти дурости видела она. Пьянки, детские глупые выходки – чего стоит один только допрос плюшевого подозреваемого… Соколовский улыбнулся уголками губ, вспомнив Викин взгляд, когда он, закончив пришивать оторванную голову медведя, с гордостью объявил на весь кабинет: «Все!». А через секунду, посадив игрушку на стол лапами и плюшевым брюхом к себе, обнаружил, что медведь смотрит на него затылком, а на Вику – спиной и пуговичками глаз. Вот идиот, теперь уже беззлобно ругнул себя Игорь. И это ж не единственный раз! А подарок? Ну ведь мог же сначала подумать: разные уровни жизни, как ни крути, надо соображать для начала – как к таким подаркам может отнестись обычный сотрудник органов? Нет, все равно потянуло расставить пальцы веером: мне нетрудно, я и не такое могу. Идиотские понты, вздохнул он мысленно. Дешевые трюки, даже отец такого себе не позволял никогда. А уж у него возможностей было не в пример больше – при желании, наверно, мог бы любой своей очередной пассии купить хоть «Бентли», хоть именной участок на Луне… Но папа был слишком мудр для таких глупостей. А я не понимал. Его не понимал, отношения такого не понимал. Я считал, что надо вести себя так, как я веду – что надо блестеть, сверкать, гореть… И чуть было не сгорел совсем. А потом все завертелось. И новая жизнь вдруг дала понять: она на порядок сложней и трудней, чем ты думал. И дело даже не в ревности Данилы, не в том, что за тобой охотится всесильный человек, способный уничтожить любого на своем пути. Дело в том, что самое сложное, как оказалось – не завоевать, а ЗАСЛУЖИТЬ ее внимание. Ее доверие, ее веру в тебя. Любовь. Заслужить - не поступками разной степени яркости, и не наигранной порядочностью и благородством. Он понял это в какой-то момент: надо просто быть собой. Надо просто жить, просто разговаривать с ней, надо просто быть тем, в ком она сможет разглядеть человека. Настоящего, одинокого человека, вся жизнь которого свелась к одному: боязни одиночества. А все остальное пришло как-то само собой. Как и решение продать машину, чтобы спасти Аню. Игорь вспомнил, как они познакомились – в малолюдном месте, стараясь укрыться от ненужных глаз. Вика не знала, кому еще можно довериться, и позвонила сестре. А та, несмотря на то, что через пару недель ей надо было ехать в Германию, на сложнейшую операцию, бросила все и пришла. Принесла все, что просила старшая сестра. И пока Вика звонила куда-то с ее телефона – младшенькая веселыми глазами смотрела на Соколовского. Перекинувшись парой реплик, они вдруг как-то очень быстро поняли, что мгновенно подружились. Анька, ничтоже сумняшеся, так и заявила ему: нормалек. Ты - нормальный. Викуська рядом с собой гниду терпеть не стала бы, так что береги ее. И люби как следует. Он тогда попытался возразить: мол, да мы просто работаем вместе, а сейчас вот в бегах, и мы как-то не говорили об этом никогда… Но младшая глянула на него настолько ироничным и веселым взглядом, что он сразу понял – это же сестры. Сестры, обожающие друг друга до безумия, и если у одной что-то случается, плохое или хорошее, то скрыть от второй это уже не удастся. И это было здорово. Увидеть это, почувствовать эти отношения, которых сам он не только был лишен с семи лет, но и сторонился даже зачатков подобных отношений в дальнейшем – это было чертовски здорово. Иначе и быть не могло. Что может вылечить израненную одинокую душу? Только вид того, как тесно и нежно сплетены души других. И теперь Игорь то и дело изумленно ловил себя на мысли: младшенькая – их с Викой ангел, их маленький Купидон, пусть и не подозревающий об этом... Но это были лишь проблески света среди туч. Все то время, пока они искали друг друга, его искал тот, кто навсегда лишил Соколовского смысла жизни. По крайней мере, думал, что навсегда. Так думал и я сам, усмехнулся про себя Игорь. До тех пор, пока не взбесил отца, до тех пор, пока по его милости не вошел в кабинет, в котором увидел двух мужчин и женщину, пока не увидел ее глаза… Он, Игнатьев, ведь убьет и ее, если найдет. Он никого не оставит в живых, не пощадит – мрачно подумал Игорь, машинально стиснув пальцами крепкие бицепсы. А значит, надо быть готовым. К чему угодно. Он уже отнял маму, отца, но чтобы победить его, могущественного, демиурга от власти – придется прекратить плакать над призраками. Надо просто отпустить их, оставив воспоминания в уголке сердца, и идти дальше. Тем более – есть с кем. И для кого. То, что случилось – уже случилось. Возврата нет. Есть лишь ты и она. Ты с ней. Она с тобой. Вы оба. Вместе. Только так – и никак иначе. Пусть хоть весь мир ополчится против тебя – вы вместе. Вы уже целое. Единое и монолитное целое, и разделить вас невозможно, как бы кто ни старался. Рассвет медленными робкими шагами вступал в свои права, но все же было еще достаточно темно. Часа четыре, с мелочью – прикинул Игорь. Еще есть время. Он вернулся к кровати, мягко переступая, буквально перекатываясь с пятки на носок, чтобы не шлепать по полу. Прошелся по ковру, утопая босыми ногами в пушистом ворсе. Быстрым движением сбросил с себя брюки, и нырнул под одеяло. Вика, даже не подумав проснуться, снова прижалась к нему, обняла, уткнулась лбом в плечо – и опять задышала ровно и размеренно. Игорь, успев подложить левую руку, обнял ее, мягко прижимая к себе. Сглотнул от прилива нежности, уже не удивляясь этому чувству, и постепенно привыкая к тому, что в объятиях Вики он всегда будет мягким и тихим, словно ее плюшевый медвежонок, с пришитой наоборот головой. «Надо будет найти его потом, и сделать все, как надо» - дал он себе зарок, закрывая глаза. Надо будет вообще очень многое сделать. Потому что это жизнь, подумал он. Вот что главное. Жизнь. Здесь и сейчас. То, что случилось – уже случилось. То, что может произойти – предвидеть нельзя. Делай, что должно, случится то, чему суждено…когда-то ему попалось на глаза это высказывание древнего китайского мудреца. Делай, что должно. И будь что будет, повторил он мысленно, вслушиваясь в ее тихое дыхание и ощущая, как покой, исходящий от любимой, наполняет и его сердце. Не только таким же покоем – но и силой. Их силой, что защитит их обоих от Игнатьева, от кого угодно, хоть от самого ада... Как ее сила уже защитила его от Зверей. Сила, как бы пафосно и банально это ни прозвучало, любви. Его любви. Ее любви. Их любви. Делай, что должно. Игорь еще раз про себя повторил эти слова, словно мантру – а затем погрузился в сон, обняв рукой женщину. Его женщину. Его ЛЮБИМУЮ женщину.

Дождь не похож на слезы. Но, как и дождь, слезы когда-нибудь кончаются…