Шифр без ключа

      Туман — густой и словно бы вязкий — разлился над Йокогамой белым маревом. Он казался удушлив — редкие прохожие, вздыхая поминутно, одергивали воротники. Небо клубилось сырым дымом, и под тяжестью облаков многочисленные постройки точно оседали, гнулись. Они рисовались блеклыми, до странного аккуратными штрихами; с торопливой небрежностью, свойственной многим художникам во время создания эскизов, расплывались лишь кляксы неоновых огней, но и те — гасли, вмиг обесцвечиваемые. Склизкий морок скрадывал острые углы, забелял всякое, что отличалось непозволительной для монохромной картины яркостью. Погребенная средь слоистой мути, имеющей оттенок металла, бухта была тоскливо пуста.       По каменной кладке мостовой расплывалось бордовое пятно. Кучка следователей, обступивших тело, скорбно молчала. Молчал и Рампо; лицо его, побледневшее, хранило выражение отрешенной задумчивости, и не щурились хитро глаза, и не изгибался в самодовольной улыбке рот. Детектив, чье имя знали много дальше Йокогамы, чей интеллект позволил раскрыть десятки сложнейших дел за пару минут, видел множество трупов и, помня всякое проявление бесчеловечности, не мог к ней привыкнуть. Чужая жестокость — изощренная и аморальная в своем разнообразии — холодила сердце, окольцовывала шею жгутом непонимания и бессилья. Галстук, завязанный по обыкновению слабо-небрежно, вдруг сдавил горло — Эдогава обхватил пальцами узел, потянул, рефлекторно оборачиваясь: краем глаза он уловил движение.       Средь полужидкой белесой хмари вырисовывалась тень. Гротескная в своем величии, она казалась чуть сгорбленной, притом не сутулясь. Бланжевое марево клубилось вкруг нее, высветляло складки на одеждах, но, обрываемое чернильными всполохами и клацаньем — точно по могильной плите — каблуков, гасло. Тень наливалась благородством угольных очертаний, и шаги ее подхватывало эхо, и оседали они тяжестью набатного звона.       Рампо, застыв, все смотрел, смотрел вдаль, на растушеванные изгибы, на текучую плавность жестов — и видел в них коварство книжного злодея. Безвкусным, однако въедливым смогом взметнулся рукав извечной накидки — пальцы, тонкие и с красивыми узлами суставов, вплетясь в антрацитовый шелк кудрей, поправили челку. Обманчиво-безукоризненной чистотой белел фрак, и ехидно блеснула на нем пуговица в виде черного кота, заискрился узорами воротник. Алебастровые росчерки на бриджах, фатовство подвязок-бантиков и сапоги, маслящиеся лаком кожи — ему навстречу шел не кто иной, как Эдгар Аллан По.       Обыкновенно затерявшийся в лабиринтах недописанного романа и размышлявший о чем-то своем, лирично-нежном, едва ли он видел дорогу, и людей, и самого Эдогаву: окружающий мир давно разочаровал его, будучи блекло-прозаичным, и ныне пугал шумом беспричинного веселья. По находил мрачное удовольствие в жизни затворника, в страдании от недостатка любви — и лишь иногда, по особому случаю, выходил в свет. А набережная, мертвенно-тихая и безлюдная, была идеальным местом для прогулок: только шуршала галька под ногами, ветер цепко обхватывал плечи, холодил ладони и щеки да растекался жемчужной пеною шепот прибрежных волн.       И губы его, бескровные, неустанно шептали — верно, сплетения рифмованных строк на родном английском; безбожный американский акцент заглушала пылкая, вдохновленная искренность фраз, и томные слова опоили бы сладким ядом, не звучи они панихидою в голове Рампо. Детектив пошатнулся, стряхивая удушающий морок; ровно в это мгновение Аллан откинул пелену меланхоличных грез — взгляды их встретились. Встретились совершенно точно, и Эдогава почувствовал, как эта доля секунды змеей стекла за шиворот.       В пару чуть более быстрых, чем следовало форменному аристократу, шагов Эдгар оказался рядом. Обнял бархатной тенью худенькие плечи Рампо на миг — и неожиданно юрко проскользнул меж других следователей. Те, шокированные фамильярностью, свойственной, впрочем, любопытным гражданским, хотели было ухватить дизайнерские резные рукава, но Эдогава качнул головой — и чужое возмущение, пусть не иссякнув, осталось невысказанным.       — Погибла беспечная юность, — только и смог вымолвить Аллан, когда перевел взгляд на тело.       У ног его, нелепо раскинув руки, лежала девушка. Смерть не успела обезобразить тихой прелести черт, лишь выбелив миловидное лицо да обведя сапфирной акварелью изгибы вен. Аккуратные губы, еще не познавшие — отчего-то Эдгару так думалось — сладости поцелуев, были неестественно ярки для мертвой; червленый цвет застыл неосторожным, торопливым мазком, и перепутать кровь с помадой теперь стало решительно невозможно. Кукольно золотистые локоны разметались ореолом вокруг головы, и всякая прядь блестела шелком, ни разу не спутанная. Легкое платье с безыскусным цветочным принтом смотрелось как нельзя более женственно на тонком, пленительном в нежности форм теле.       Только на груди некогда воздушная ткань застыла жесткими складками: она пропиталась кровью. Рубинная жидкость, успевшая потерять великолепие свежей киновари, медленно и вязко текла из раны — небольшой, размером лишь с воткнутый же в беззащитную плоть кинжал.       Рампо потянулся к нагрудному карману, вытащил очки — и похоронной серьезности как не бывало. Губы растянулись в улыбке, себялюбивой и острой, коя совершенно его не красила, но словно бы въелась в натуру, залила восковой маской лицо. Глаза-изумруды в выражении какого-то невыносимого ехидства засверкали из-под длинных ресниц:       — Вот тебе и новое состязание! Раскрой это дело, не уходя с места преступления.       Аллан моментально вскинулся: его опять укололи старой, ржавой шпилькой. Слова, дотоле горчившие на языке, сорвались с уст тихим выдохом:       — Кинжал юной леди всадили не в грудь — в спину.       Эдогава сделал крохотный шажок ближе, к трупу, — и следователи почтенно расступились, вдобавок не поняв аллегории. Зато великий детектив, что от него и ожидалось, прочел между строк.       — Вся эта патетика не в моем стиле, — пренебрежительно бросил он. А в следующий миг плащ его, развеваемый ветром, заструился волнами, и выглядело это столь пластиково-модельно, что впору было искать где-то в туманной жиже аппаратуру для создания спецэффектов. Блеснули линзы, за ними — лукаво сощурились потемневшие до малахитного цвета глаза; привычно-изящным жестом Эдогава поправил съехавшие на кончик носа очки: — Способность!       Замелькали искрящиеся колдовской лазурью иероглифы, расстлалась пред внутренним взором неоновая сеть — и в каждую ячейку вошел паззл. Идеальная картинка — белокипенная, квадратной формы — приобрела объем, поплыла мутноватыми разводами акварели — то пальцы стянула кровяная пленка, то нервную хаотичность движений поглотила тьма. Безумный взгляд сверкнул влажно — и вмиг растаял жгучей синевой; чернеющие небеса затянуло тучами — россыпь звезд, серебрящихся дорогими каменьями, потонула в грязно-серой мути. Дрожащие руки стиснули покатые девичьи плечи, метнулись к тонкой шее, сдавили — и безлюдную тишь потревожил надсадный кашель; слабые пальчики вцепились в чужую кожу, царапая ногтями — лак на них был свеж, но по краям уже облупился — впились до крови, оставляя ранки… и безвольно разжались, когда меж ребер вошло лезвие кинжала. До упора, по самую рукоять — резную, с инициалами.       Эдгар не своими — чужими глазами видел, как выстраиваются логические цепочки и, гранясь хризолитом, рассыпаются на сотни деталей, шестеренок, двоичных кодов. Собственное сознание превращало коды эти в витиеватую сюжетную линию — слова расцветали гладью вензелей; пальцы сомкнулись, точно зажимая старомодное, безо всякого металлического наконечника перо. Сердце ускорило ритм и затрепетало, пленником забилось в груди. Аллан вновь был охвачен каким-то неясным чувством восторга, почти восхищенной нежностью — и эмоции силой своей едва не душили, как душила дотоле оскорбленная злоба и непризнанная самим собою зависть. Он хотел уже ослабить шейный платок, заодно поправляя воротник, накрахмаленными краями упирающийся в горло, но вздрогнул и обо всем позабыл, когда вдохновленную мечтательность его развеял до обиды задорный голос.       — Убийство произошло сегодня ночью, буквально тринадцать часов назад. Преступник сомкнул пальцы на шее жертвы, но удушить не собирался, да и сил у него б не хватило. Кроме того, это являлось отклонением от сценария, — Рампо скривил губы и добавил, растеряв показную бодрость интонаций: — Она была убита на свидании своим же кавалером.       — А шли они с западной стороны, — безотчетно подхватил Эдгар, махнув на перспективу потонувших в тумане домов, и присел на корточки. Пальцы его, чуть дрожа, верно, в желании проявить ювелирную аккуратность, подцепили растрепавшийся узел-розочку платка с цветочным принтом, в тон платью. Шелест бумаги — едва слышный, истертый, измятый — не остался незамеченным. Клацнули, ударяясь друг о друга, ногти — и в следующий миг воздушная ткань скользнула по коже, на чьей некогда идеально-нежной белизне расплылись высветленные кляксы гематом; Аллан сжал в руке клочок бумаги, поднимаясь.       — Убийца вздумал странные шутки шутить, — пробормотал он, выравнивая и разглаживая в пальцах записку.       Один из следователей, заглянув Эдгару через плечо, отстранено подумал: то ли дело нерешаемое, то ли стоит усомниться в собственном профессионализме — но выведенные неровным, размашистым почерком символы логическому объяснению не поддавались: «2 3 9 j д ы щ G v 4 z 6 5 ы д ы 7 7 9 щ х # р 4 ! 4 < 9 v :»*.

***

      На идеально-черном холсте жгучим акрилом рисовалась панорама ночного города. Сырая прохлада касалась рук, лица, обвевала не закрытую воротником плаща шею; гул, становясь оживленней, неприятно бил по ушам. Неоновые вывески, сотни букв да иероглифов, складывающихся в названия магазинов, фонари и светофоры — все это почти слепило глаза, но едва ли могло рассеять тревожный полумрак: тьма отвоевывала каждый миллиметр пространства, заливала вязкой чернью каждый глоток воздуха. Был ровно тот час, когда городская суета вселяла беспокойство, а воображение играло против своего обладателя, нашептывая строки из готичных романов, и заставляло чувствовать, как мутные кляксы — они были рубинно-алыми, но, утемненные вуалью ночи, сгустились, побагровев — хватали тонкие рукава, проводили сухим льдом по открытой коже.       Вся улица, и небо, и мост, у чьего подножия клубились тени, будто состояли из одних лишь огней — кобальтовых, лазоревых, оранжево-желтых, насыщенно-хризолитных, малиновых и противно-розовых…       — Должен признать, шифр ты взломал ловко, — нарушил молчание исполненный дружелюбной снисходительности голос. — Хотя, конечно, тебе до меня далеко, как Андромеде до Млечного Пути. Ты уже имел дело с подобного рода загадками, да?       Вздох, печальный и томный, послужил ему ответом. А в следующий миг зашуршала ткань, струясь черным бархатом с плеч наклонившегося излишне близко Аллана: он откровенно навис над Эдогавой, сокрыл прелестно-бледную кожу великолепием антрацитного шелка. Влажные блики заиграли в распахнувшихся глазах, и утемнили изумрудное сияние, отразившись в нем, полукружия ресниц. Шевеля дыханием — жар его смущал до румянца, до прочертившей линию позвоночника теплой волны — каштановые прядки, Эдгар ненавязчиво заметил:       — Будь ты знаком с моим рассказом «Золотой жук»**, у тебя не возникло бы этого вопроса, Рампо-кун.       Детектив сделал крохотный шажок назад, вдруг пожалев, как опрометчиво и беззаботно рвался участвовать в спасении, если верить записке, следующей жертвы и задержании преступника. Винить в том всплеск благородства не стоило: им двигал прозаичный интерес и диктованное себялюбием, бережно хранимым в груди, у самого сердца, желание проверить догадку Аллана.       — Глупо все это, — посетовал он, зябко обхватив себя руками: с реки веяло пахнущим сыростью да лунным светом, забирающимся под рубашку ночным холодом. — Мы ведь даже не знаем, с какой стороны их ждать. Впрочем, если размышлять логически…       Ладони, опустившиеся на плечи, заставили — от возмущения ли, от неожиданности — Эдогаву притихнуть. Пальцы Аллана были шаблонно красивы, длинны, как у пианиста, и чувствовалась в их цепкой хватке сила — пугающе-гибкая, точно плети ветвей в непроходимом лесу. Рампо краем сознания отметил, что руки задержались на его плечах несколько дольше, чем следовало, а потом скользнули вниз, огибая локти и мимолетно касаясь запястий — обзор ему загородила чужая спина.       Из чернильной полутьмы, пестря ежесекундно меняющимися оттенками неоновых огней, вышел силуэт. Понуро ссутулившись, он в задумчивой неторопливости шагал прямо навстречу детективам. И ничего в этом парне — вблизи определить пол не составило труда — не было примечательного: отросшая челка, из-под коей жидким серебром блеснули глаза, куртка да потертые джинсы. Остановившись, он вынул из кармана телефон и провел пальцами по экрану, рисуя стандартный ключ разблокировки.       — Полночь, — объявил он куда-то в пустоту, видно, проникшись неясным торжеством момента.       Эдгар сдвинул челку вбок и, только лишь посмотрев в чужое лицо, понял: обращался парень вовсе не к безгласным лабиринтам города — к ним. Ухмылка на злых губах, нервная и дикая; невозможно-яркие, полубезумно пляшущие блики в широко распахнутых глазах; пальцы, судорожно и в необъяснимом бешенстве сжавшие, словно чью-то шею, телефон — пред ними стоял убийца, несомненно. Тогда жертва — это…       Времени на то, чтобы упорядочить ворох мыслей, у Аллана не оставалось. Он толкнул Рампо куда-то в сторону, явно не рассчитав силы — тот издал гневно-испуганный возглас, но свист металла, вспоровшего небесную тишь пред самым лицом, был для Эдгара куда звонче и выше. Клацнули каблуки об асфальт, слетела с плеч накидка; юркая тень взметнулась, и лунный свет стеклярусом рассыпался по волосам, очертил зажатую в руке остроту кинжала. Аллан неловко выгнулся в попытке увернуться — боль, невыносимая и резкая, выбила из легких остатки воздуха. Он медленно опустил голову — щекотно мазнули по вискам, щекам смоляные локоны — и остановился взглядом на резной рукояти, от коей расплывалось багровое пятно.       Он перестал ощущать чужое присутствие; разрозненным потоком обогнули его, нелепо упавшего посреди дороги, члены боевого отдела из Детективного Агентства. Крик, более всего напоминающий звериный вой, резнул по ушам, однако в то же мгновение размягчился слоем ваты; еще чрез долю секунды, вязко стекшей по узорчатой рукояти, — вовсе стих. Пальцы дрожали, и Эдгар злился на путанность жестов, но в итоге обхватил ладонью металл — некогда стерильный холод его согрела живая плоть — и потянул, до скрежета стиснув зубы. Со ржавым, червленым звоном кинжал выпал из ослабевшей руки; пальцы неприятно стянуло и обожгло своей же кровью.       Вмиг все смолкло, и ссыпались рваные ошметки неба за угасающий, сужающийся обзор; стало меркло и пусто в голове. Попытка вздохнуть оборвалась, не успев начаться: в левом боку, меж ребер, плоть словно бы распарывалась, и влажный жар вновь окропил пальцы. Аллану показалось, что ветер принес с собою запах могильной земли; от мутных мыслей, плитой легших на грудь, ему сделалось нестерпимо дурно. Расфокусированный взор масляно скользнул по ткани фрака, чей безупречно-белый цвет пропитался карминными сгустками, замарался аспидной тьмою.       — Безнадежно испорчен, — сипло констатировал Эдгар.       — А ты безнадежно мелочен, — чужая ладонь, маленькая и теплая, в жесте, полном неясного трепета, сжала его окровавленную ладонь, вторая — легла под голову. — Но ничего, Есано тебя вылечит!       Ощущения заметно притуплялись с каждой долею секунды, однако кладбищенским духом теперь не веяло — это Аллан чувствовал наверняка, более того — он был готов поклясться, что окутал его шлейф невинных в своей незатейливой приятности запахов: шоколад и вишня, ваниль и еще что-то мягкое, таинственно-пряное. По всегда был равнодушен к сладкому, а сейчас думал: аромата нежнее и чище он еще не знал. Эта мысль так увлекла его, что мимо внимания, чуткого до чужих интонаций и настроений, проскочили злорадные нотки в голосе Рампо, когда тот упомянул свою коллегу.

***

      В гостиной, просторной и светлой, царила уютная тишина, нарушаемая лишь звоном возвращаемых на блюдца чашек да едва слышно ударяющихся о дорогой китайский фарфор ложечек. В открытое окно лился, искрясь россыпью пайеток, солнечный свет; поблескивали шитые перламутровой нитью занавески. На улице пахло весенним теплом, и утренняя его свежесть разбавляла приторно-сладкий вкус конфет.       Эдогава пошуршал очередным глянцевым фантиком и, рассмотрев — с подлинным, стоит отметить, интересом — отложил в сторону. Зачерпнул ложечкой, гравировка на коей была малочитаема, но красива, варенье из расписанной цветочным орнаментом розетки. Тягучая прозрачно-алая капля стекла в чашку — пошла рябь, и тонкий аромат земляники расцвел, стал почти осязаемым. Рампо, жмурясь от удовольствия, сделал глоток: лесная ягода была великолепным дополнением к травяной композиции.       — Варенье — замечательная вещь, — с видом знатока изрек он. — И полезное, и настроение поднимает!       Эдгар, дотоле бездумно гладивший Карла, который свернулся на коленях меховой шапкой, вскинул бровь:       — Настроение поднимает? Что-то я не замечал…       — Ты, верно, дрожжей туда не кладешь.       Аллан рассеянно пожал плечами в ответ — шутки он явно не оценил. Енот спрыгнул на пол, устроился в любимом углу — на подоконнике, за шторами — и руки освободились, став вдруг совершенно бесполезными. Эдгар потянулся к сахарнице, насыпал в чай одну ложку, другую… Одернул себя лишь на четвертой и досадливо поморщился: пересластил так, что пить теперь не сможет.       — Ты хотел рассказать о деле, Рампо-кун, — скромно напомнил он, продолжая помешивать ложечкою чай.       — Наискучнейшее дело оказалось, — махнул рукой Эдогава. — И преступник — наиглупейший человек, я даже имени его не запомнил. А вот имя его дяди — Уильям Шекспир. Выдающийся артист, эспер со способностью „Много шума из ничего“.       — Не доводилось мне ранее слышать о нем, — признался По.       — Так вот, способность позволяет менять облик и обладателю, и тем людям, на которых он ее применит. Но есть один нюанс: они становятся психически неустойчивы. А у племянничка рассудок помутился от зависти, и решил он разыграть перед дядюшкой "спектакль".       — «Ромео и Джульетта»? — скорее утвердил, чем спросил Аллан, все же припоминая что-то.       Эдогава запустил руку в вазочку с конфетами и, несколько мгновений сосредоточенно пошуршав обертками, удовлетворенно кивнул: на дне нашлась последняя, судя по всему, ириска.       — Именно. В кармане куртки у него обнаружили ампулу с ядом — хотел покончить с собой. Играл роль следующей жертвы. А кинжал был вторым отклонением от сценария. К слову, он представляет собой ценность — все же фамильная реликвия энного года, кроме того, парный.       — Но мне решительно неясно, зачем убийца оставил подсказку.       — О, этот аргумент был самым, пожалуй, веселым! — недобро усмехнулся Рампо. — Видишь ли, он хотел, чтобы следователи почувствовали отчаяние, которое его терзало ежеминутно. Вот она, возможность спасти — и утекает сквозь пальцы! Пальцы таких же бездарностей, как он сам!       — Значит, он действительно думал, что подстановочный шифр невозможно взломать, — резюмировал Эдгар, старательно проигнорировав нервную дрожь, коя повторила абрис губ, когда детектив издал пару хриплых, колючих смешков.       — К одному шифру и я не смог подобрать ключ, — злобное веселье разом стихло, оборвалось меланхоличным выдохом. — Хотя эти все эпитеты да обороты, — Рампо проделал в воздухе некие пассы, вероятно, обозначающие множество литературных фигур, — по твоей части. Однако… почему ты оказал помощь… Агентству? — на последнем слове он запнулся, проглатывая слишком наглое и самонадеянное "мне".       Щеки Аллана, обыкновенно белые, точно мелом припорошенные, налились смущенным румянцем. Он положил ложечку на стол, в рассеянно-нервном жесте хрустнул суставами, а затем вплел пальцы в челку — и отодвинул струящиеся агатовым шелком пряди. Посмотрел в глаза Эдогавы, невольно любуясь колдовским их сиянием; губы изогнулись в тонкой полуулыбке:       — Это самое очевидное, разве нет?       И его ладонь легла поверх ладони Рампо.