brilliance

Сон вязкий, тягучий, склеивает веки липкой плёнкой и оседает на висках глухой тяжестью; глаза получается открыть с трудом – Чонгук ещё какое-то время, сгорбившись, сидит на кровати и трёт уголок левого. Ночь отголосками оборачивается сквозной дерьмовостью утра (дня? Без времени сложно сказать, а по ощущениям больше похоже, будто умер пару суток назад), Чонгук едва ли находит в себе раздробленные на кусочки силы выбраться из свернутого в ком одеяла, ступает на холодный пол и доплетается до ванной. А потом его несколько раз рвёт, и, кажется, становится немного легче. После стояния под ледяными струями душа – ещё на чуть-чуть, и даже руки перестают мелко дрожать; Чонгук заливает водой растворимый кофе, втягивает носом запах искусственных зёрен и почти чувствует себя живым. Способным начать новый день. Самоуверенность зашкаливающая, потому что ему – всё ещё хреново, будто невидимый булыжник без конца ебашит по затылку, а череп покрывается битыми трещинами. Но это, определённо, не худшее из того, что могло бы быть. Когда раздаётся гулкий стук в дверь (зачем звонок сбоку прицеплен вообще?), Чонгук подставляет уже опустевшую чашку под выкрученный на максимум напор воды; та хлещет по керамике, ладони и разлетается во все стороны блестящими каплями. Чонгук не торопится домывать. В дверь снова стучат. // 'Нахуя припёрся?' так и остаётся тошнотворным привкусом на языке; Чонгук ничего не говорит хотя бы потому, что Тэхёну плевать, что он скажет. Тэхён плечом держится за дверной косяк и едва ли стоит на подогнутых ногах, но на это ему тоже плевать, так что Чонгук лишь смотрит взглядом 'как же ты, блять, заебал' и пропускает его мимо себя в квартиру. нахуя, нахуя ты припёрся. Тэхён разваливается на диване и закрывает глаза, Чонгук думает (очень надеется), что парень сейчас отрубится, и он сможет спокойно выпить ещё кофе. Потому что одной чашки явно не хватило, потому что голова всё ещё трещит – теперь ещё больше, – потому что Тэхён. Но. – Чонгук-и. – Я же просил меня так не называть. – Я так соскучился по тебе, Чонгук-и. – Сука. Потому что Тэхён. как же ты, блять, заебал. Когда Чонгук раздражённо выходит из комнаты, о налившиеся вены на его руках можно резать пальцы. // Тэхён выползает следом почти сразу, не проходит и пяти минут – Чонгук даже не успел налить кипяток в чашку (хотя очень хочется кому-нибудь на голову), и кофе теперь приходится делать два. У Тэхёна голова начинает кружиться, когда он лежит, спать из-за этого совсем не получается, а ещё кофе он не любит – в особенности чонгуков, потому что Чонгук делает его очень крепким и терпеть не может сахар, – но всё равно, усевшись и по привычке подогнув под себя ноги, делает несколько мелких глотков. Горячо и горько. Кофе, что готовит Чонгук, точно такой же, как и сам Чонгук, и Тэхён не сдерживает едва заметной улыбки на одну сторону. – Чё веселого? Чонгук опускается рядом на стул; ну, в самом деле, куда ему ещё деваться, если кухня от силы три на три, а от Тэхёна, в действительности, не спрячешься даже на другом конце света? Смотрит нахмуренным взглядом, а Тэхён в ответ жмёт плечами. – Я же сказал, что соскучился. сука. // тупая сука Ким Тэхён. Тошнота в горле застревает вязким комом, но Чонгуку блевать уже нечем, и сил, чтобы удержаться на руках и не выбить себе пару зубов о бортик унитаза/ванной/раковины или того, до чего получится доползти, больше нет; Чонгук только сгибается пополам и стонет, прикусив губу – в желудке будто жжётся и режется битое стекло вперемешку с кофейной горечью, и в глазах разом темнеет. Когда зрение снова возвращается, Чонгук лежит поперёк кровати и видит перед собой потолок спальни – расстояние от кухни до комнаты стирается из его памяти совершенно, – и растрёпанную голову Тэхёна, что нависает над ним. Откуда у тощего Тэхёна силы на то, чтобы дотащить его, полуобморочного, до постели, Чонгук понятия не имеет, да и спасибо говорить тоже не собирается – дай он ему свалиться на подкосившихся ногах и разбить себе голову, чтобы больше нахрен не видеть эту бесячую рожу над собой, было бы, ну, нормально. Но. Он неудобно лежит на скрученном в жгут одеяле, а Тэхён всё ещё над ним. Неестественно бледный, как стиральный порошок, а расширенные зрачки напротив – пугающие огромные броско-чёрные кляксы на белом фоне, и Чонгук, глядя на него, хмурится, сводя брови, когда спрашивает: – Всё в порядке? – Всё прекрасно, Чонгук-и, – улыбается Тэхён и перекидывает ногу, усаживаясь на его бёдра. Наклонившись, он холодными губами касается острой линии подбородка и шепчет: – Я так соскучился. Чонгук приходит в себя уже в поцелуе; Тэхён вылизывает его рот, ёрзает в ногах, а до него вдруг доходит, что блять, я же тебе тысячу раз говорил так меня не называть. Когда Чонгук хватает его за руки, язык Тэхёна всё ещё у него между зубов, колено Тэхёна сквозь ткань упирается в член, а пальцы вляпываются во что-то влажное под левым локтем. Чонгук сжимает их сильнее, и фантомный металлический запах всколыхивает воздух. Тэхён стонет ему в губы и отлепляется сам, но с бёдер не слезает и лишь опускает взгляд на раскрытую ладонь Чонгука перед собой. Чонгука снова начинает тошнить, когда он чувствует, как его пальцы склеиваются от вязкой крови, что просочилась сквозь рукав тэхёновой кофты, а сам Тэхён смотрит на его руку так, что, мол, моё, что ли? Вау. Чонгук же смотрит на него взглядом ‘пиздец, что с тобой не так’ и, проведя несколько раз ладонью о простынь (кровь уже подсохла и не вытирается, больше размазывается), заставляет снять кофту. Тэхён послушно раздевается. И безразлично ведёт плечами, когда Чонгук говорит уже вслух: – Пиздец. Чонгук бесится, когда смотрит на разлившийся под бледной кожей синяк и на медленно сочившуюся из незаклеенной пластырем дырки кровь, потому что тупая сука Ким Тэхён не умеет колоться нормально. Тэхёну похеру, он чешет под локтем и снова лезет целоваться. Чонгук бесится ещё больше. – Не мог потерпеть, что ли? – злобно цедит он, отпихивая парня от себя. – Или хотя бы сделать всё как следует? Чонгук слишком зол, чтобы просто взять и потрахаться. В Тэхёна эффектом от разрывной гранаты вперивается ядовитый взгляд, ладони в плечи, и он, кажется, искренне огорчается по этому поводу. Чонгук поджимает губы, а Тэхён ложится ему на грудь и указательным пальцем поддевает серебристую цепочку на шее: – Ну, – примирительно начинает он, – а если бы я снова пришёл к тебе? – и, подняв голову, пытается заглянуть парню в глаза. – Уколешь меня сам? Как раньше, Чонгук-и. Нахуя ты припёрся, думает Чонгук, нахуя. Самая классная тупая сука на свете. – Уколю. Чонгуку бежать уже некуда. Да и не хочется, на самом деле; самообман – дерьмо, и он не сработал. Тэхён обвивает тонкими руками его шею и, проведя кончиком языка по щеке, улыбается: – Тогда нам повезло. У меня с собой есть ещё.