Балансируя

Руки тянут за спину, и Аято шипит, Аято выгибается и вжимается лбом в подушку. Кен вытягивает его руку, и на мгновение кажется, что он вот-вот снова начнёт её ломать. Кролик вздрагивает и чувствует, как полугуль наклоняется ближе. — Что такое, Аято-кун? — произносит он этим своим равнодушно-спокойным голосом, и светлые волосы касаются спины, щекоча кожу в районе лопаток. — Неужели тебе страшно? — Заткнись, — только и выплёвывает Киришима. Холодные пальцы медленно проходятся от запястья к плечу, и Канеки прижимается щекой к предплечью. Он наблюдает. Изучает его, проверяет реакцию и делает какие-то свои выводы. И всё это происходит настолько мучительно медленно, что кажется, у гуля скоро затекут ноги от устроившегося на них одноглазого. И рука начинает ныть в неудобном положении, но её не отпускают. Да и сам Кен не шевелится, застыл, будто так и должно быть. Только смотрит внимательно, и Аято чувствует, как этот взгляд прожигает его насквозь. Кен медленно всё-таки отпускает руку, целует чуть выше лопаток и снова замирает. — Всего один укус, — тихо продолжает он, — отделяет меня от твоего какухо. И на мгновение создаётся впечатление, что этот идиот абсолютно серьёзен, Кролик дёргается, желая выбраться из хватки и закончить глупое представление, на которое умудрился поддаться. Уже в который раз. — Да ладно тебе, Аято-кун. Я ничего такого не сделаю. Обещаю. Верить его обещаниям — последняя в мире вещь, на которую Киришима мог бы согласиться. Но голос одноглазого смягчается, дыхание дурманом опаляет ухо и шею, и быть настороже уже совсем не хочется. Он целует его спину и шею, оставляет на коже укусы и иногда словно едва сдерживается, чтобы не сделать больнее и не укусить сильнее положенного. Будто пытается показать, что вот он, что стоит забыть хотя бы на этот промежуток времени, каким Канеки Кен ещё может быть. Отвлекает. Или скорее акцентирует на этом внимание? И Аято в чём-то даже благодарен, потому что думать, что отдаёшь себя в руки ему ужасно не хочется, как и снова переживать все те пытки. Но этот Канеки пытается быть мягким, отталкивается от противоположного, оглаживая ладонями тело, вызывая кучу мурашек и тяжёлых вздохов. Он читает реакцию, чтобы потом знать все слабые места, чтобы нещадно этим пользоваться, чтобы… — Всё-таки у тебя очень отзывчивое тело, Аято-кун, — вновь начинает полугуль, приподнимаясь и проводя ладонью вдоль позвоночника. Он болтлив, он невероятно болтлив, и это чертовски раздражает Кролика, потому что его слова намеренно ударяют в самые больные или самые смущающие места. От которых хочется спрятать лицо в ладонях и одновременно зажать уши. Лишь бы ничего не слышать, лишь бы Кен не видел реакцию на собственную речь. И голос, этот голос, совсем отличающийся от привычного, что постоянно раздражает. И кажется, что лучше бы и этот раздражал, лучше бы Киришима не пытался вслушаться и впитать в себя всё то, что он скажет. Потому что этот голос заставляет всё внутри дрожать от… предвкушения? Чёртов дефектный ублюдок. Аято с силой стискивает зубы, но к щекам всё равно прилип жар, и ему кажется, что Канеки успел опустить руки в ледяную воду. Потому что прикосновения слишком контрастируют, и это ощущается так отчётливо, что хочешь — не хочешь, а игнорировать не получится. Он вообще делает всё настолько ярко, словно заранее знает, что подействует именно так, где и как лучше прикоснуться, как вызвать большую отдачу. И возникает мысль, что всё это полугуль в книжках вычитал, а теперь — такая удача! — проверяет на практике, раз уж возможность представилась. Кен уже не сидит на нём, а ладонь перемещается под живот и заставляет приподняться, и тело горит, всё его тело пылает и — чтоб ему провалиться — жаждет продолжения. Секунды проходят в навязчивой надежде, что вот сейчас рука опустится ниже, но одноглазый явно имеет на этот счёт свои планы. Он кусает ключицу и ведёт ладонью вверх, зажимает сосок между двумя пальцами. — Нас как-то раз убеждали, что все эти прелюдии на самом деле совсем неэффективны, — вернулся к рассуждениям полугуль, цепляя зубами мочку уха с серьгой. От тихого шёпота и горячего дыхания у самого уха по коже пробежались мурашки. — Мне кажется, они очень сильно недооценивают наши способности. И тела. — Да когда ж ты наконец заткнёшься, больной ублюдок? — наконец прорывает Кролика, и он хочет высказать всё, что успело сформироваться в голове, потому что буквально ненавидит эти ужасно раздражающие речи, но Кен тут же засовывает ему пальцы в рот, неприятно давя на язык. — Замолчи, — тихо произносит одноглазый, и Аято очень не нравится его тон. — Сейчас говорю я. От знакомых слов бросает в дрожь. В нём словно какой-то переключатель есть, который моментально сменяет гнев на милость и наоборот. И Киришима прокусывает их, пальцы, просто из вредности, просто потому, что он не может так уступить, и кровь чувствуется на языке, ещё больше возбуждая измождённый организм. Для него уже давно не секрет, что одноглазый всерьёз увлёкся каннибализмом, и на удивление это никак не сказалось на его вкусе, в проклятом полугуле всё равно остаётся что-то от человека, это чувствуется, и Аято больше не удивляется ненормальной одержимости Цукиямы, хотя и не намеревается доходить до такого ненормального состояния. Кен в отместку впивается зубами в плечо, и это ничто по сравнению со сломанными костями, но гуля всё равно передёргивает от одной только мысли, что в итоге он может стать закуской. Будто тут же передумав, Канеки покрывает спину легкими поцелуями, смягчается, но это не особо помогает. Он не знает уже, чего ожидать, но невольно напрягается. Словно вот-вот — и полугуль снова выдаст какую-нибудь подлянку. — Ну же, Аято-кун, расслабься, — всё тот же шёпот и лёгкие, даже несколько нежные, касания холодных пальцев. — Я не кусаюсь. Будто издеваясь, тут же кусает шею. И по телу снова проходит волна дрожи, и Аято действительно уже не знает, чему верить. И самое ужасное, что голос разума не вопит и не говорит ему как можно скорее убежать. Он вообще помалкивает, оставляя выбор целиком и полностью помутневшему сознанию. Рука наконец спускается ниже, и Киришима с силой стискивает зубы, пытаясь сдержать стон. А этот чёртов одноглазый ухмыляется — не видит, но буквально чувствует это — и проводит кончиками пальцев по члену, несильно надавив на головку. Сейчас Кену неинтересно получить удовольствие самому, ему хочется заставить Аято желать большего, молить о большем, и это передаётся с каждым прикосновением. Все эти касания слишком лёгкие, скорее даже — дразнящие. Он не знает, в какой момент ласка снова закончится, и, пожалуй, ненавидит это больше всего. Когда Канеки лишь нежен или груб, Аято не приходится метаться меж двух огней. А тут его буквально разрывают противоречия, необходимо чётко контролировать ситуацию, но как это сделаешь, когда голова не желает работать, а хочет лишь отдаться долгожданным прикосновениям? Он, кажется, прокусывает губу, когда чужая рука сжимает член сильнее, а зубы впиваются в плечо в который раз. Аято зажмуривается и едва не сгибается пополам. Кен прижимается к нему, и мгновенно становится слишком жарко. Горячее дыхание снова опаляет шею и ухо, и Кролик тяжело выдыхает. Ладонь сжимает его волосы и тянет голову вверх, очередной укус в шею, Аято буквально плавится под одноглазым, всё ещё пытаясь как-то сохранить не успевшие убежать крупицы контроля. Канеки любит подчинять его себе, и в такие моменты не возникает никаких сомнений в том, кто руководит ситуацией. И Кролик чувствует себя присмиревшим зверьком, который не принудительно, а вполне добровольно позволяет Кену удерживать позиции. И это с его привычной упёртостью. Лишний раз перенять инициативу, демонстративно позволять что-либо, притягивать, отталкивать, огрызаться, целовать или кусать — сейчас всего этого не было, только безропотное повиновение и — иногда — проклятия сквозь зубы за чрезмерно болтливый язык. Аято уже чертовски хочет, чтобы Кен прекратил эту пытку, но тот намеренно тянет: убирает руку с члена, даже почти полностью отстраняется, практически невесомо касаясь губами спины. И стоит только чуть повернуть голову, чтобы разглядеть на его лице эту противную ухмылку. Кролик полностью в его власти. — Чтоб тебя, — недовольно шипит Киришима, и рука впечатывает его лицо обратно в подушку, одноглазый заставляет его выгнуть спину, давя ладонью на грудь, и медленно проводит языком вдоль позвоночника, задерживается на каждом позвонке, скользит обратно к шее. И мурашки бегут по коже, Аято хочется избавиться от всего этого, но максимум, который ему сейчас позволен, — прижаться щекой к подушке. — Ты прекрасно знаешь, что делать. — Чёрта с два я буду тебя об этом просить. — Что ж, — в его голосе слышится ирония, и Кролик опять раздражён. Он мечется между чувствами и ощущениями, не имея понятия, на каком остановиться. Отдаться порыву? Сопротивляться? Огрызаться, спорить, проклинать? Поддаться и попросить? Аято прекрасно знает, что на деле хватит всего лишь нескольких слов, чтобы заставить Кена прекратить эти издевательства. Всего лишь несколько слов. Но это ведь будет слишком лёгкая победа именно сейчас, не так ли? — В таком случае мы продолжим. Рука снова касается головки члена, и моментально становится понятно, что держаться и дальше на деле куда сложнее, чем кажется. Киришима и сам не верит (он никогда и ни за что не позволит себе поверить), но из него вырывается какое-то подобие полувсхлипа, и Канеки наклоняется к нему, утыкаясь носом в щёку и игриво улыбаясь. — Что такое? — он произносит это ни разу не беспокойным тоном, который обычно сопровождает данный вопрос. Одноглазый хитрец иногда поражает его своим… безумием. Есть во всём этом что-то такое, когда невольно задаёшься вопросом: «А способен ли он на подобное вообще?» А потом вдруг вспоминаются гули, сидящие в его голове, и вопрос отпадает сам собой. — Ничего. Кролик пытается отвести взгляд, но всё бесполезно. Рука возвращается к члену, обхватывает его, медленно ведёт к исступлению, и сдаться хочется уже гораздо больше, чем противостоять дальше. Если, конечно, Аято не хочет в итоге отказаться от всего. Ему кажется, что тело действительно реагирует слишком остро. Даже не так — он это знает, и раньше данный факт являлся скорее его преимуществом. Сейчас же Канеки нагло это использует, и Киришима пытается не захлебнуться полустонами-полувсхлипами, жмурит глаза и думает только о том, что хочет послать весь самоконтроль глубоко в задницу и отдаться моменту, пока Кена не укусила какая-нибудь другая муха, что потом резко всё обломает. Но получить желаемое удовлетворение ему снова не дают. Кен как бы напоминает, кто тут задаёт темп, и теперь уже горячая ладонь уступает место нежеланной прохладе, Канеки отстраняется даже, пока возится с лубрикантом. И вроде бы до этого Аято только и желал, что свободы, а сейчас действия одноглазого приводят к раздражённому выдоху. Тот наконец перестаёт тянуть, и по телу Кролика проходит дрожь от ощущения смазанных пальцев внутри. Он невольно напрягается и пытается избавиться от них, но другая рука Кена уверенно фиксирует его положение. Киришима уже слишком долго терпит, ему хочется поскорее дойти до самого желанного, но одноглазый подходит к делу с особой тщательностью, даже прекрасно зная, что выслушает очередную порцию проклятий скорее от столь длительной пытки, чем от недостаточно хорошей растяжки. Приходится использовать запрещённые приёмы. — Кен, — Аято мучительно тянет его имя, косится на Канеки из-под полуприкрытых век и на самом деле почти не играет. Вероятнее даже — совсем не играет, действительно изнемогая от возбуждения. Встречает мимолётный взгляд, в котором давно уже торжествует буря, и как можно незаметнее довольно улыбается в подушку. Реакция следует незамедлительно. Одноглазый наверняка только рад, что они одни и поблизости никого нет, но всё равно уже чисто по привычке тянется и затыкает Кролику рот, когда тот несдержанно стонет. Киришима любит изводить его этим. Идти наперекор и ставить под угрозу не только эту встречу, но и все дальнейшие, ведь его дорогие друзья могут услышать, а он слишком сильно не хочет посвящать их в подробности своей интимной жизни. И ещё он тоже бывает очень упрямым. Тем не менее, Кен не торопится. Во всяком случае, Аято так кажется. Канеки терпеливо замирает, позволяя немного привыкнуть и расслабиться, затем плавно совершает несколько толчков. Кролик чувствует, как тянет внутри живота, и создаётся впечатление, что время решает сильно замедлить свой ход. Ровно до тех пор, пока член не упирается ему в простату, отчего у Киришимы по телу словно проходит разряд тока. Это не первый их секс, но сейчас ему кажется, что самый яркий. И Аято давится судорожными вздохами и стонами, что есть силы сжимая пальцами подушку и простыни, пока Кен намеренно медленно толкается в его податливое тело, стимулируя простату. И с каждым движением у Кролика перед глазами разлетаются искры, а сердце будто замирает, чтобы вернуться к жизни и замереть снова. Этот проклятый одноглазый двигается так намеренно, но Аято совсем нет дела до того, чтобы как-то его в этом упрекнуть. Он выгибается, и всё его внимание концентрируется на этом умопомрачительном контакте и сильных ладонях, фиксирующих бёдра. Канеки не проникает глубже, разве что немного увеличивает темп. Возбуждение приближается к своему пику, Киришиме очень хочется почувствовать ладонь на члене, чтобы томительное ожидание наконец завершилось, но Кен прикасаться к нему явно не намеревается. Он ведёт свою игру. И Аято понимает это, когда Канеки перехватывает его запястье, не позволяя самому доставить себе удовольствие. — Нет-нет, — произносит одноглазый несколько насмешливо, замедлившись. — Даже не думай об этом. И Кролику это очень не нравится, но всё равно приходится отступить и вернуть руку в прежнее положение. Подчиниться. Уже в который раз. А время всё тянется, и Киришима окончательно забывается от накатывающих ощущений. Его пробивает мелкая дрожь. Всё расплывается, и сам Аято уже не может сказать, чего хочет сильнее: получить долгожданную разрядку или же продолжать быть жертвой этой пытки. Всё походит на патоку — такую же тягуче-медленную и сладкую, но с наличием горчинки, хотя сам Кролик ни за что не признает подобное сравнение. Всё его существо сосредоточено буквально в одной точке. Раз за разом заставляет вздрагивать, жмуриться, выгибаться и продолжать выстанывать имя любовника, теряя рассудок от каждого его движения. Когда его наконец настигает оргазм, подобный взрыву, волна эйфории растекается по телу, и оно словно тяжелеет, принося за собой кратковременное забвение. Аято приходит в себя медленно и неохотно, чувствуя, как подрагивают уставшие мышцы при попытке их напрячь. Он лежит на животе, Кен удобно устроился сверху, прижимаясь щекой к его плечу. Одноглазый дышит размеренно, глаза его прикрыты, а пальцы периодически бессвязно выводят что-то на тыльной стороне ладони. Постепенно отчётливо, как на повторе, проносятся воспоминания, и иногда, вот прямо как сейчас, Киришиме очень хочется отмщения за все те вещи, которые Канеки себе позволяет. Но усталость берёт своё, и Аято лишь лениво устраивается поудобнее. — Я тебя ненавижу, — говорит он абсолютно беззлобно, пряча лицо в подушке. Кен усмехается и оставляет на его коже лёгкий поцелуй. — Я знаю.