Шахматы

— Я хочу ударить тебя так сильно. Хёбин сидит, забросив одну ногу на другую, сжимает в пальцах телефон, смотрит на расслоившийся на воду и фруктовую кашу клубничный смузи и поджимает губы. Ему нечего сказать. Он знает, что Ильдо избегает встреч. Он знает, что эта кафейня рядом со спортивным залом Ильдо. Он знает, что именно сегодня и именно здесь у Ильдо назначена встреча. Просто Хёбину так сильно не хватает Ильдо, что, да, он согласен нести вину за нарушение чужой зоны комфорта. Своей у Хёбина не сталось: разворотило ядерными ударами хлёстких словесных пощёчин по сердцу. Хёбин удивляется, что тёмное и вязкое не капает с рваных краёв разверзнутой грудины на чистый кафельный пол. — Как дела? — Тебя не касается. Хёбину просто нужно знать, что Ильдо всё равно. Хёбин пытается остаться хотя бы друзьями. Хёбин уже не надеется на совместную работу. Открывается и закрывается дверь, щелкая замковыми механизмами, шумит кофеварка, выдавая очередную порцию горького эспрессо, фоново шумит редкий поток чужих голосов. Ильдо не садится напротив, а нервно поглядывает на часы и просит Хёбина уйти. Хёбин не понимает, зачем. — У меня встреча назначена. — Я не имею к твоей жизни никакого отношения. Хёбин не боится смотреть в глаза. Не боится расслабить пальцы, сдавливающие алюминиевый корпус телефона, не боится немного улыбнуться. Только плечи не расправляет. Он очень хочет завернуться в Ильдо, раствориться в нем полностью, стать его дыханием и горечью. Потому что злость и боль не должны быть для Ильдо. — Я не собираюсь выяснять отношения в кофейне в самом центре города. — Оппа? Она радостно улыбается, безразличным взглядом скользит по Хёбину и вцепляется в руку Ильдо так сильно, что Хёбин бы пошутил. Но он, к сожалению, больше не умеет улыбаться. — Я сейчас приду. Хёбин идёт вслед за шипящим «пошли», забыв на диване свою куртку. Следует за спиной, за которой привык скрывать свои слабости. Которая оказалась его главной и непостижимой слабостью. Крепость Хёбина, почему-то рухнула. — Чего тебе от меня нужно? Они стоят между двумя соседствующими зданиями в густой тени, и Хёбину хотелось бы, чтобы места было намного меньше. Меньше, чем три полных шага, на которые отступает Ильдо. К противоположной расстрелу стене. Офицеры, оружие на взвод. — Я хочу быть другом. Хёбин видит, как сходятся вместе брови на хорошо знакомом лице, как каждую мышцу прорезает болезненная гримаса. Первым выстрелом служит наигранно настоящая злость. — Мы не друзья уже много лет. И никогда ими не будем. Ясно? Хёбин чувствует, как каждое слово свинцовым шариком прошивает беззащитную грудь, утопая в уставшем кровоточить сердце. Почему? — Почему? Оказывается, три шага для смертельно раненного это не так много. Оазывается, Ильдо всё ещё не сменил одеколон. Оказывается, у Хёбина ещё остались силы. Он очень хочет утащить Ильдо за собой, туда где темно и тихо, где нет ничего, кроме бесконечного сожаления. Хёбин сам засыпает ров перед своей разрушенной крепостью. — Потому что я ненавижу в тебе абсолютно всё. Ильдо научился быть жестоким. Ильдо научился больно сжимать чужие плечи, кусать собственные губы и сдерживать непрошеные слёзы. Ильдо научился лгать. Хёбин остаётся один на один с чужой ложью и солнечным вечером. Он спускается в метро и едет домой выгуливать собаку. Хёбин не-существует. Хёбин не-живой.