Без названия

Тишина. Полумрак. Свет уличного фонаря. И в рассеянном этом свете – прямая, жесткая фигура командира. Леонид Саввич сидит за столом. На нем – застегнутый на все пуговицы китель, фуражка – рядом. Но самое странное – это его ладони, безвольно, будто чужие, лежащие на столешнице. Ладони, которые Алексей помнил всегда такими чуткими, нервными, сильными. Для полной картины не хватает только пистолета на том же столе, у правой руки… Гущину внезапно стало зябко в теплой летной куртке, точно похолодело все нутро. -Командир… Что случилось? - Все, Леша. Списали меня. Подчистую. Губы дрожали, силились улыбнуться, а в глазах разливалось нечто горькое, большое, страшное. И проливалось на чисто выбритые щеки – скупо, сдержанно. Командир и плакал-то по-своему,- не напоказ, скорее внутрь себя,- просто это большое, горькое и страшное сейчас не умещалось в сердце. Гущину не надо было объяснять дальше. «Списали» - что может быть хуже для такого, как его командир? В тираж, в расход – на землю, откуда и останется только смотреть вслед остальным, разрезающим небо тонкими лезвиями серебристых крыльев… И он просто не знал, что сейчас сказать, как поступить. В горле стоял ком, все существо рвалось – обнять, прижать к своему плечу гордую черноволосую голову и тоже волком выть от безысходности,- внутри себя. А сказать нужно, наверное, что-нибудь утешительное, что-то вроде «и на земле работы полно»… Да только фальшивой нотой прозвучит этот бред, а его Старший фальши не прощает. Вот и стоял Алексей перед Зинченко,- здоровый, красивый и сильный, и ни черта не мог сделать для самого дорогого своего человека, только смотрел на одинокую влажную дорожку на бледной щеке да на бессильно упавшие руки. - Лешка. Что мне теперь делать-то? А? – растерянно проговорил Леонид и посмотрел как-то странно – вроде и на него, но как-то пусто, почти не касаясь. – Сердце, говорят, не выдерживает… - и потянул ворот белой рубашки таким беспомощным, нехарактерным для него движением, что Гущин не вынес, рванулся, обнял со спины, сжал вцепившуюся в ворот руку. - Ну что ты, Лёня… что ты…Не надо так. Может, это еще не окончательно? Пройдешь повторную,- и полетаем еще с тобой! - Окончательно. Теперь ты с другим командиром летать будешь, Алексей. И тут Гущина охватила злость. Не был похож этот враз постаревший, пришибленный человек на его резкого, острого как сталь, несгибаемого Зинченко. Хотя… если бы не был таким несгибаемым, не надорвал бы сердце к 43 годам. «И не спас бы людей на Канву… И не кинулся бы в любовь к тебе с головой» - подсказал услужливый внутренний голос. И злость ушла так же, как и появилась. Осталась лишь всепоглощающая, жаркая нежность. Она-то и подтолкнула Лешку сесть прямо на пол и положить голову на колени Старшего, подсунуться под руки, немедленно опустившиеся ему на плечи, целовать сквозь ткань колени и бедра. - Ты мой единственный командир,- шептал он между поцелуями. – И другого не надо. Придумаем что-нибудь… Вот увидишь! 2. Следующее утро огорошило новостями. - В связи с увольнением из летного состава командира экипажа борта №117 Зинченко Леонида Саввича,- монотонно вещало начальство –командиром назначается Гущин Алексей Игоревич. Второй пилот – стажер Зайцев Николай Степанович. К обязанностям приступить с завтрашнего дня. Второй пилот-стажер… Вот умора! Лешка взъерошил волосы, не смущаясь присутствием директора компании, мельком оглядел своего новоиспеченного второго пилота. Совсем еще мальчишка, рыжий, коренастый, с веселыми серыми глазами, он сразу же вызвал симпатию. «Сработаемся»,- подумал Алексей, и в груди болезненно сжалось при воспоминании о Зинченко, каким он был сегодня утром –тихом, непривычно домашнем в футболке, шортах и босиком – на холодном полу. -Поздравляю с повышением,- потряс руку директор, ожидая стандартного «спасибо, буду стараться», да забыл, как видно, с кем имеет дело. -А как же теперь с Зинченко?- вместо благодарности выпалил командир экипажа Алексей Гущин. – Его что, увольняют? -Экий ты… Гущин,- собственная фамилия прозвучала из уст начальства нелестным эпитетом, но Алексей не обратил внимания. - Так как же?.. -Никто. Никого. Не увольняет,- отчеканил директор, в такт кивая тяжелой лысой головой. – Из летного состава – да, по состоянию здоровья. Нельзя ему больше летать, понимаешь? Но дело мы ему найдем. …- Леша, ну как ты с ним работал, а? – с этой фразы теперь стандартно начиналась всякая рабочая смена экипажа под командованием Алексея Гущина после плановых занятий на тренажере. - Нормально работал,- так же стандартно отвечал Алексей, в глубине души сочувствуя своему стажеру. Взаимоотношения между ними заладились, как Гущин и предполагал, с первого же полета. Парнишка, даром, что совсем еще зеленый, оказался внимательным, понятливым и таким же поведенным на небе, как и сам Алексей. Кроме того, это был удивительно легкий человек,- открытый, веселый и чуткий, он любил людей – и они платили ему тем же. С его появлением психологический климат в их маленьком коллективе потеплел на несколько градусов, хоть и в ущерб безупречной субординации, царившей между коллегами при Зинченко. Зинченко, который стал инструктором «тренажерки», как именовали между собой пилоты тренировочные симуляторы. Который три шкуры драл с остальных ребят, четыре – с Алексея, а с Николая по какой-то причине и все пять. Если не шесть. - Он же мне житья не дает. Такие условия задает, что и сам черт не вырулит… И так всегда смотрит, будто я – ничтожество, пыль под ногами,- уж лучше бы орал, честное слово! А особенно бесится, когда я справляюсь,- ух, как бесится, аж глаза леденеют…За что он меня так ненавидит, а? Гущин утешал второго пилота, а сам вспоминал те «условные постройки», в которые врезался снова и снова, заливая экран тренажера тревожным красным. - Насчет Зинченко… Коля, он никогда не задаст тебе ситуации, с которой бы не справился сам. Это я тебе говорю. Говорил Алексей уверенно, однако, глядя на Командира вне работы, понимал, что ту самую ситуацию им сейчас задала сама жизнь, а у нее, как известно, тренажеров-симуляторов не бывает. Леонид не справлялся, это Гущин должен был признать. Не находил он себе места вне неба. Не было его, этого места - просто не могло быть, потому что даже если птице подрезать крылья, она все равно с тоской смотрит в облака, где ее стихия и дом. Вместе они не жили, Леонид после болезненного развода, а Алексей после довольно неудачного эксперимента с Сашей оба полагали, что с этим спешить не следует. Так что совместная жизнь не застила ему глаза, и он не мог не видеть, как ломает Командира, как все тоскливее делается взгляд и все несноснее – характер. На нем Зинченко никогда не срывался, но окружающим доставалось изрядно. Ученики его раздражали, и потому хорошим инструктором Леонид не был. Профи высокого класса, с таким отношением он не мог, как ни старался, ничему научить других. И оба они понимали, что рано или поздно это станет ясно всем, в том числе и руководству. Однако все еще не говорили об этом. 3. Любовь – материя загадочная, она подчас открывает в человеке то, чего в нем, вроде, и быть не должно. Например, даже чувствуя себя по уши влюбленным в какую-нибудь очередную милую девочку, Гущин и представить себе не мог, что будет готов по одному слову сломя голову лететь через половину города, забыв обо всем на свете, кроме легкого щелчка двери и голоса, который просто назовет его по имени. И будет совершенно естественно, что человеку за дверью неважно, пахнет он пафосными духами или потом, гладко выбрит или царапается трехдневной щетиной, лучится радостью или мрачен, просто потому, что за этой дверью ждут и примут его - любым. Вот и мчался Алексей из центра Москвы в Черемушки, едва только слышал в телефонной трубке негромкое командирское: «Приезжай». Это было приглашение, признание, обещание, подтверждение того, что все происходящее с ними – реально и заканчиваться не собирается. Салон автомобиля - и гудящий уличный улей, вечный в своей суете. Знакомый поворот и тесный двор, средний подъезд панельной «хрущевки», четыре пролета вверх и – вершина всех желаний на этот момент - быстрые шаги за обитой дерматином дверью. - Лешка. Торопливое объятие, прижатый ко лбу теплый лоб, легкий поцелуй трогает уголок рта – не требование, просто «проверка связи»: приехал. Снова приехал. А мог бы… неужели – мог? - А ты еще кого-то ждал? Командир не принимает шутливого тона – не сейчас. Ищет губами губы, стискивает плечи в крепком захвате, как будто стараясь удержать, не понимая, что никуда Гущин от него не денется. И только когда Лешка открывается для поцелуя и начинает отвечать, притиснув совсем-совсем близко, так, что кажется, - даже воздуха между ними не осталось,- лишь тогда Зинченко расслабляется, делаясь податливо-теплым и каким-то маленьким в его руках. - Все время боюсь, что когда-нибудь ты не приедешь. - А я – что не позовешь. «…все части света Могут лежать на дне, Все континенты Могут гореть в огне, Только все это не по мне…» Голос Высоцкого в динамике – запертый, стреноженный электронной звуковой системой, изнемогающий от скрытой в нем внутренней силы. Такой же, как и его Командир,- думает Лешка, мягко толкая Леонида на диван. Глаза у того совсем темные, приоткрытый рот сухой, словно от жажды. - Не жалей меня. И шепот тоже сух и горяч, как степной ветер. И лишь один ответ возможен сейчас: -Не буду. «Но парус! Порвали парус! Каюсь. Каюсь. Каюсь.» Старший никогда не был таким, и все, что происходит между ними сейчас, вспыхивает в мозгу тревожным красным сигналом. Но думать не получается, и Гущин просто выключает сигнал тревоги, надеясь расшифровать его позже. Какие могут быть мысли, когда одежда свалена кучей на полу, когда горячие ладони шарят по голому телу, когда сильные бедра требовательно обхватывают поясницу и поддается, раскрывается навстречу проникновению тугое, упругое, неподатливое… - Не жалей. «Прости, Командир,» - мелькает покаянная мысль за миг до того, как Алексей со стоном отпускает себя, срываясь в глубокие, сильные, беспощадные толчки. «Каюсь. Каюсь. Каюсь.» Под утро голова Зинченко лежит у него на плече, лицо осунувшееся – то ли после ночи любви, то ли от той непонятной хвори, что медленно точит сердце. Лешка целует закрытые глаза и тихонько сдвигает его, тяжелого и сонного, на подушку. «Неладно с тобой, Лёня» - засыпая, думает Гущин. «Неладно.» 4. -Кто?... Гущин ворвался в штурманскую - бешеный, с ледяными глазами. - Кто, я спрашиваю, это сделал?! - Что случилось, командир? – обеспокоенно шагнул к нему рыжий стажер Зайцев. - Колька, узнаю, что это был ты – захлестну к херам собачьим, ты меня слышишь? Алексей сгреб стажера за грудки, встряхнул, как ветошь, отшвырнул к ближайшей стене, на которую тот и навалился, переводя дух. Пилоты других экипажей, человек шесть еще, недоуменно переглядывались. - Да ты чего взбеленился-то, Леш? – требовательно вопросил пришедший в себя Николай. – Я понятия не имею, в чем ты меня обвиняешь. - Не обвиняю, а предполагаю,- Алексей, выпустив пар, постепенно успокаивался. Ему, как всегда, стало стыдно за мгновенную эмоциональную вспышку, уши пылали, выдавая смущение хозяина. -Докладную какая-то мразь накатала на Зинченко… Что, мол, методы его грубы, что придирается, ходу не дает молодым ребятам и в конечном итоге – на хер нам в компании не упал такой инструктор. Начальник его сейчас на ковер вызвал. А тебе, Коля, больше всех от него доставалось, вот я и… Ну ты прости, если что…- уже совсем тихо выговорил командир, взглянув в честные глаза своего подчиненного. -Да понял я уже, Леш. Но не я это, и в мыслях не было никогда. Хотя, положа руку на сердце, скажи – неужели это для тебя такая неожиданность? Гущин опустился на ближайший стул, привычно запустив пятерню в волосы. Штурманская давно уже возобновила свой обычный рабочий ритм, а Алексею казалось, что все вокруг плывет в каком-то прозрачном киселе, двигаясь вязко и муторно. Конечно, что-то подобное должно было произойти,- Леонид и в лучшие-то времена особенно снисходителен не был, а теперь стал совершенно несносен. Он потер переносицу, выдохнул. - Ладно, закрыли тему. Иди, Коля, получай бегунок. Рейс на Одессу и обратно прошел как сон пустой,- и Гущин словно очнулся, нажав на кнопку звонка у старомодной дерматиновой двери. Шаги в ответ раздались непривычно легкие и быстрые,- в проеме показался Валерка. Сердце у Алексея упало, все нутро как будто залилось холодом. - Да расслабься ты,- втянув его в квартиру, зашептал Валерка. – Все путем уже, спит. Приступ сердечный был…я как раз навестить заскочил, тут при мне и случилось. Скорую вызвал, то да се… В больницу батя не поехал, наотрез уперся… - Ну, это он у тебя умеет,- озлился Гущин, скидывая ботинки. - Не у меня уже,- буркнул Валерка. - У нас. И, уходя, тихо защелкнул за собой дверь. В комнате навязчиво пахло корвалолом и еще какой-то медицинской дрянью, и Алексей открыл форточку, отдернул штору, впуская по максимуму свежий воздух. В полумрак знакомо врезался голубоватый свет фонаря у подъезда. Гущин обернулся, в первый раз за все это время смотря на Зинченко. Тот лежал бледный на высоко поднятой подушке, без футболки – она валялась тут же, около дивана, и Алексей поднял ее, рассеянно кинул на спинку стула. Голая грудь Старшего размеренно поднималась и опускалась,- и Гущин поймал себя на мысли, что это, такое непримечательное раньше, движение сейчас кажется ему милостью божьей. Заметив, что все еще стоит посреди комнаты в куртке, он скинул ее с плеч прямо на пол – и привычно скользнул рядом, вытянувшись на боку, зарывшись лицом в черные волосы Командира и обняв его одной рукой поперек груди. Зинченко дышал чуть слышно,- глубоко, сонно,- а в Лешкину раскрытую ладонь частило, стучало, спешило вразнос драгоценное сердце. 5. С работы Зинченко, разумеется, не уволили,- начальство не склонно было бездарно разбазаривать опытные кадры – но на больничный уйти все-таки пришлось. Не заводить будильник, не скрести ежедневно дочиста жесткий подбородок, не лететь по утренним московским улицам, переулками обманывая светофоры и объезжая пробки,- было так непривычно, что в первые несколько дней даже казалось интересным. Леонид отсыпался, гулял в маленьком парке у дома, где днем мирно расхаживали вальяжные голуби и копалась в песочницах пестрая детвора, читал, сидя на лавочке спиной к щедрому сентябрьскому солнцу,- и удивлялся миру, вольготно и бесцельно существующему в параллель глянцевому пространству аэропорта, четко разграниченному системой инструкций и всевозможных гласных и негласных правил. На первый взгляд хаотичная, но на деле строго организованная рабочая суета потихоньку уходила на задний план, уступая место таблеткам по часам, мониторингу давления и пульса, визитам к врачу. Сердце успокаивалось, входило в ритм- такой же размеренный, как и ритм этого, как оказалось, совершенно чуждого параллельного мира. Гущин теперь из рейсов ехал не домой, а прямо к нему, и у Леонида Саввича появилась привычка в эти дни поглядывать на часы, разогревая на плите еду. Из их обихода исчезло магическое слово «приезжай» с сопутствующими ему беспорядочными объятиями в коридоре и бессонными рваными ночами,- зато появилась тихая, чуть затхлая нежность… - Репетиция старости,- думал Зинченко, провожая взглядом из окна стройную фигуру Гущина, стремительно пересекающую пространство двора между подъездом и стоянкой, а потом смотрел на часы и тянулся за пузырьком с таблетками. Небо – аккурат с прямоугольник окна – блекло и размывалось, отражаясь в темных глазах командира. Не его было это небо. И не его была эта жизнь. - Леша, нам надо все это прекратить,- незадолго до выписки сказал Леонид Саввич, решительно выложив на стол ладони. Гущин, увлеченно переключавший телеканалы, удивленно взглянул на него. -Что прекратить? - А все вот это,- Зинченко широким жестом обвел комнату. – Между нами все прекратить. Нет, помолчи, пожалуйста,- слегка повысил он голос, увидев, что Алексей готовится возражать. – Помолчи и послушай меня. Я свое отлетал, вышел в тираж – нечего и тебе рядом со мной пылиться. Он умолк, спокойно глядя, как Лешкино лицо бледнеет от обиды и гнева. -Тебе вперед нужно, Гущин. А со мной возможно только в обратном направлении, неужели не видишь? Поэтому я требую, чтобы ты сейчас собрался и уехал – и не возвращался больше. Не готов я к чудесам самопожертвования,- не привык, и впредь не собираюсь. -Все сказал? – преувеличенно спокойно вопросил Алексей. – Или еще чего-нибудь придумаешь, Командир? - Бывший командир,- проигнорировал Зинченко язвительный тон. – Бывший. И тогда Гущин навис над ним, жестко вцепившись в плечи, наклонился так близко, что почти коснулся губами губ: - А не бывает бывших командиров. У других, - может быть. А у меня – нет. Соловьиная трель дверного звонка прервала спор. - Мы договорим,- бросил Леонид, поворачивая ручку замка,- и тут же отступил, удивленный. И без того тесный, коридор показался и вовсе крошечным, потому что в него ручьем влилась веселая толпа, пахнущая дождем и мокрыми осенними листьями. Тут были Андрей и Вика, рыжий Лешкин стажер Зайцев, и второй пилот со сто десятого борта, которого Зинченко как-то до бешенства довел, не принимая раз за разом зачет на тренажере,- и даже Саша Кузьмина стояла у самой двери, прижимая к груди мокрый букет из кленовых веток, усыпанных желто-красными листьями. - А мы – к вам, - весело сказал Андрей и извлек откуда-то из-за спины коробку с тортом. – О, и командир тут, - надо же! - Саша, давайте-ка сюда ваш веник, в воду поставим,- скупо улыбнулся Зинченко и, обернувшись, посмотрел на Алексея совершенно растерянными глазами. -Леш, чайник бы,- пророкотал густым баском Зайцев. – Торт, между прочим, «Полет», девчонка в кондитерском клялась, что самый настоящий! - Тоска без вас в тренажерке, Леонид Саввич,- застенчиво признался пилот со сто десятого, чьего имени Зинченко так и не вспомнил. - Возвращайтесь скорей! Шумел чайник, звенела посуда, перебрасывались шуточками ребята, лампочкой светился на столе кленовый «веник». - Ну что, в тираж, да? – насмешливо прокатился над ухом голос Алексея. – Их, может быть, тоже выгонишь, Командир? Леонид потер пальцами щетинистый подбородок, посмотрел на Гущина и снова улыбнулся, чуть приподнимая уголки губ. Торт съели в рекордные сроки – нежное безе так и таяло во рту, и потом долго еще сидели тесным кругом, говорили о разном – и время текло мимо мягко и незаметно. Первой спохватилась Александра, и сразу за ней поднялся «сто десятый»: -Провожу?.. И получил в ответ снисходительный кивок изящной головы. Потом распрощались Андрей и Вика, - и только Кольке Зайцеву спешить было некуда, - родители остались дома, в Костроме, а собственной семьей он еще не обзавелся. Гнать парня на ночь глядя на окраину Москвы не имело смысла, и в итоге стажер обрел ночлег на раскладушке в кухне, где и вырубился, едва успев сказать «спокойной ночи». Гущин умылся и лег, блаженно вытянувшись, и уже сквозь полудрему услышал, как диван тоненько скрипнул знакомой жалобой, почувствовал Старшего рядом. Улеглись они каждый под своим одеялом – не стоило шокировать гостя неконтролируемыми объятьями поутру, но, засыпая, Лешка привычно сжимал пальцами теплую командирскую руку. - Ничего, - думал он. – Ничего. Все образуется. Все обязательно будет хорошо. 6. Сколько бы раз ни случалось такое – привыкнуть нельзя. «Ошибка диспетчера». «Человеческий фактор». Как ни формулируй – за словами всегда стоит Смерть. -Кто? – спросил Зинченко, войдя в непривычно тихий тренировочный зал. -Сто десятый,- ответил пожилой техник Виталий Степаныч, скорбно покачав седой головой. – И еще один – не наш. Суперджет-100. Столкнулись в воздухе. Выживших нет. Леонид Саввич вспомнил недавнее – красно-желтые кленовые листья, чай с тортом,- и робкое: «Провожу?», и строгий согласный кивок белокурой Сашиной головы. Листья. Кленовые листья. И – не сто семнадцатый. Нет. «Тоска без вас в тренажерке, Леонид Саввич! Возвращайтесь скорее…» Зинченко потянулся ослабить ворот, глубоко вздохнул, усмиряя сердце, которое вдруг снова заколотилось, сбиваясь с ритма, заспешило куда-то. - Как… как его звали, второго пилота со сто десятого? Степаныч посмотрел удивленно, но все же ответил: -Стрельников. Василий Стрельников. Техник что-то еще говорил о том, что диспетчер перепутал засветки самолетов на индикаторе кругового обзора,- но это уже не имело значения. Все уже произошло,- и никогда больше не попадут домой триста человек и среди них – хороший парень Вася Стрельников. А где-то между Москвой и Прагой в воздухе сейчас – борт сто семнадцать, и кто-то на земле буквально держит их жизни на кончиках пальцев. И он, Зинченко, в любом случае ничего сделать не сможет – даже накрыть ладонью любимую руку за секунду до удара… Зачета в этот день не получил никто. Леонид Саввич с непроницаемым лицом как будто специально ставил самые трудные задачи и занудно отчитывал за малейшую ошибку. И, наверное, впервые никто на него не сердился. …Стажер Зайцев был влюблен. Не в кого-то конкретно,- нет, просто влюблен, безадресно и оттого счастливо,- в небо, в самолеты, в свою работу – в жизнь вообще. И непременной частью этой самой жизни были командир экипажа Гущин и инструктор Зинченко. Если первого он уважал упоенно и непреложно, как можно уважать кого-то лишь в юности, то второго побаивался, сполна отдавая дань восхищения – но в глубине души. Видимо, так относился к Леониду Саввичу не он один. Строгий, холодный и въедливый, на все пуговицы, что называется, застегнутый «командир командира» мало у кого вызывал чувство симпатии – да и не стремился к этому от слова совсем. Тесная дружба Гущина и Зинченко была некой аксиомой в глазах окружающих- только слепой и глухой не знал, через что они прошли вместе – и предметом белой зависти Коли Зайцева. А сегодня Коля увидел нечто такое, что с треском порвало его ясный, привычный и во многом детский еще мир в клочки, как переизбыток газа рвет яркий воздушный шарик. Стажер вышел из штурманской с бегунком-заданием в руке и увидел, как за колонной у стеклянной стены с видом на взлетку беседуют Леонид Саввич и командир. Ничего особенного не было в этой сцене,- ну, разговаривают два человека, и что? – на них не оглядывались и не показывали пальцами, но что-то определенно было не так. Чуткий сердцем, стажер ощущал это «не так» всей кожей. Неудобно было пялиться на старших товарищей посреди терминала, но, повинуясь любопытству, он встал поодаль так, чтобы его не видели, и продолжил наблюдать. Оба улыбались – и если на лице Гущина улыбка была не гостьей, а полноправной хозяйкой, то видеть такую светлую, юную улыбку у Зинченко было абсолютно непривычно. Ладони их время от времени соприкасались, как будто эти двое с трудом удерживались, чтобы не взяться за руки. Прощаясь, Леонид Саввич все-таки задержал руку Гущина в своей, а тот легко погладил свободной ладонью запястье инструктора. Не дружеский был это жест,- но подобрать подходящее слово Коля никак не мог. А Гущин уже заметил его, окликнул… Спеша к выходу вслед за командиром, Зайцев воровато оглянулся. Зинченко стоял, прислонившись к колонне, и провожал взглядом затянутую в синий китель спину Алексея, а на лице его тенью отцветала улыбка. …Случайно подсмотренная сцена не отпускала даже во время взлета, когда Алексей подмигнул ему и проговорил: «Управление справа!» Гущин только совсем недавно начал доверять Коле взлет и посадку, и ощущение полета пьянило и будоражило каждый раз неизменно. Но сегодня совсем не это занимало мысли,- перед глазами так и маячила командирская ладонь на запястье у Зинченко. - Да что с тобой, Коль? Правило «штурвал на себя,» - это для военных, а у нас… - Двести душ за спиной, и все домой хотят,- со вздохом закончил Зайцев, устанавливая автопилот. – Извини, командир, резко взял. Стажер даже и не сомневался, от кого Гущин услышал эту фразу. Командир пил принесенный Андреем кофе и, задумавшись, молчал, в кабину вплывало ясное голубое небо, мирно гудели двигатели, - а в голове Николая теснились мысли, постепенно выстраиваясь в цепочку. Улыбка Зинченко… Доверчивая и беззащитная улыбка человека, не ожидающего камня за пазухой. Так не улыбаются друзьям, даже самым близким. Так улыбалась ему Настюха – девчонка, отчаянно влюбленная в него в школе. Так все еще – после тридцати лет брака – улыбается матери отец. Так он сам хотел бы улыбнуться кому-то однажды – ничего не тая, всего себя открывая, каждым лучиком в уголках глаз говоря: «Твой!» И это короткое касание руки Алексея, успокаивающее, невыразимо нежное… Сомнений больше не оставалось, природа отношений его кумиров стала ясна, как белый день… -Черт,- Коля, как оказалось, мыслил вслух, потому что командир удивленно переспросил: -Где? И посмотрел на стажера с такой веселой искоркой в глазах, что невозможно было не улыбнуться в ответ. И «тайна тренажерки» тоже таковой быть перестала. Раз уж именно Николаю суждено было стать вторым пилотом у Гущина – то это должен был быть самый лучший второй пилот. Такой, которому не страшно доверить самое дорогое. Вот только понимание это отнюдь не сделало жизнь Николая в качестве стажера легче. …- Ну и по какой рулежке вы освобождаете полосу? С каких это пор указание диспетчера для вас – звук пустой? Зинченко отключил тренировочную программу. На лице его раздражение мешалось с разочарованием – тот еще коктейль. Зайцев взъерошил пятерней рыжие волосы – жест, невольно перенятый от любимого командира – и опустил глаза. - Это же аэропорт базирования, всегда же по этой… Привычка, Леонид Саввич. - Всегда по этой – а сегодня по другой! Слепое следование привычкам может однажды дорого стоить, и не только вам. Плохо, Николай. Очень плохо. Свободны на сегодня… Что еще? - устало переспросил Зинченко, видя, что стажер не спешит освободить помещение. - Леонид Саввич… Вы не думайте, я Гущина не подведу,- наклонив голову, твердо сказал Николай. – Вам не нужно так сильно беспокоиться. Взгляд инструктора оледенел. Он в упор посмотрел на стажера и, едва размыкая побелевшие губы, прошипел: - Подите вон! - Простите,- вконец смешался Зайцев и неловко задев плечом стену, покинул кабину тренажера. Однажды, еще в детстве, попал ему под ботинок мертвый птенец, выпавший из гнезда. Долго потом мальчишке слышался хруст хрупких косточек и не отпускало ощущение, что именно он растоптал маленькое живое существо. Этот случай вспомнился Николаю сейчас, когда за его спиной бесшумно закрылась дверь. Леонид Саввич шумно перевел дух и откинулся в кресле. Только что, буквально минуту назад, все его тайные мысли, в которых он даже самому себе вслух не признавался, были озвучены этим мальчишкой, знающим его без году неделя. Слишком он привык быть рядом. Слишком упивался роскошью контролировать ситуацию, иметь возможность подставить плечо, взять ответственность на себя – старшего и более опытного. И, если все пойдет не так, как случилось, недавно со сто десятым – уйти буквально в одну секунду, вместе… Теперь уже не выйдет. Теперь все – в руках этого рыжего мальчишки, и единственное, что сейчас зависит от бывшего командира – насколько умелыми будут эти руки. Ничто на самом деле не укрывалось от наметанного взгляда – ни восхищение в ясных глазах, ни огорчение неудачами, ни обида на слишком резкие инструкторские отповеди. Хороший парень Коля Зайцев,- ничего Зинченко против него, вроде бы, и не имел. Но… Коля Зайцев – летал. И не просто летал, а с Гущиным. А Леонид теперь перешел в разряд тех, кто ждет на земле. И это было невыносимо. Получалось, что все свои проблемы и страхи, все черные мысли он вымещал на этом душевном и, что греха таить, талантливом мальчике? И, следовало признать, не на нем одном… Зинченко крепко провел ладонями по лицу, сверху вниз, точно стирая липкую паутину. - Ох, и дурак я. Старый дурак! 7. Наверное, Коля здорово набрался,- иначе этого разговора не случилось бы. Но тем не менее, они с Александрой сейчас сидели на темной кухне и чуть заплетающимися языками говорили «за жизнь». - Вот ты не понимаешь,- ни один мужик не понимает- как тяжело быть женщиной… Вообще. И пилотом – в частности. Саша икнула, деликатно прикрыв ладонью рот. – Постоянно кому-то что-то доказывай, расслабиться не смей… как будто вечный стажер. - Значит, понимаю,- вздохнул Зайцев и отхлебнул еще пива. В гостиной танцевали,- вечеринка по случаю Дня рождения Вики была в разгаре. За окном висел бледный круглый фонарь, похожий на мутный глаз. - Неужто Гущин замучил? – сочувственно вопросила Саша, и Николай в который раз подумал о том, сколько же она выпила, что растеряла всю свою неприступность и сидела сейчас перед ним, смяв ладошкой раскрасневшуюся щеку, глядя ясно и открыто, как на старого друга. - Нет. Лёша прекрасный КВС, мы друзья… - Ох, кто бы сомневался,- вздохнула Александра и снова приложилась к бокалу. – Значит, Леонид Саввич лютует. Можешь даже не отрицать, все об этом прекрасно знают. Оборотень. Как есть. Рыжие Колькины брови удивленно приподнялись: - Это почему же? - Да потому. Вот как, сам посуди, такое получается – милый, хороший человек, едва зайдя в тренажер, превращается в злобного кровопийцу? Не иначе, колдовство! В это время вдруг ожил дверной звонок, и никто иной, как Гущин, кинулся открывать. Хлопнула дверь - и в коридоре раздался спокойный баритон Зинченко: - Я, Викуш, на минуточку. Завтра не выходной, в отличие от вас. Поздравляю! Мимо кухонной двери в руках веселой Вики проплыл огромный букет. -Спасибо, Леонид Саввич,- защебетала девушка, кинулась предлагать вино и закуски. Гущин с улыбкой смотрел на действо, прислонившись к стене, и Колю вновь в самое сердце поразила неприкрытая любовь, сквозившая в этой улыбке. И он, набрав в грудь воздуха, как перед прыжком в воду, выдал давно наболевшее: -Они ведь не просто друзья, да? - А ты что, только теперь догадался? – огорошила его в ответ Кузьмина. – Мы ведь с Лешкой и расстались поэтому, они после Канву совсем повелись друг на друге, - она отпила еще вина, нахмурилась. – Не болтай никому только. Думаю, не ты один это видишь… но сам понимаешь, небо – не место для сплетен! – пафосно закончила Саша и снова тихонько икнула. Коля осторожно забрал у нее бокал. - По-моему, второй пилот Кузьмина, тебе уже хватит. - Да, - покладисто согласилась она и, уронив голову на руки, мгновенно засопела. «Ну вот и узнал наверняка,- думал про себя Зайцев. – Добился. И что теперь со всем этим делать?» Идти в гостиную к остальным не хотелось, а хотелось побыть одному и обдумать свою догадку, неожиданно получившую точное подтверждение. Он тихонько, чтобы не потревожить перебравшую «второго пилота Кузьмину», открыл балконную дверь и скользнул в объятия стылого осеннего вечера. Коле Зайцеву всегда нравились исключительно девушки – милые, домашние, уютные,- и он вместе с остальными «правильными пацанами», случалось, подсмеивался над «голубизной». Но в данном случае все его представления трещали по швам. Ни Гущин, ни, тем более, Зинченко, не подпадали ни под какие признаки «голубых». Нормальные мужики, героические летчики, гордость авиакомпании и все такое… и ни следа манерности, ни грамма пошлости – ничего, что, по его мнению, было присуще людям нетрадиционной ориентации. Только эти взгляды, только сдержанные улыбки – чуть теплее, только редкие прикосновения – чуть дольше, чем принято между самыми близкими друзьями… «Повелись друг на друге» - горько сказала Саша, и Николай поежился, представив, какой обиженной и разочарованной должна была себя чувствовать эта гордячка. И насколько преданны были друг другу члены экипажа, если никто ни словом, ни жестом ему, новенькому, не намекнул на «неуставные отношения» между командирами – бывшим и нынешним, даже если предположение Кузьминой было верным и остальные тоже обо всем догадывались… «Небо – не место для сплетен» - сказала Саша, и Зайцев в очередной раз верно определил, от кого девушка подцепила эту фразу. -Скучаете, стажер? – раздалось рядом и ноздри защекотал запах сигаретного дыма. Зинченко облокотился рядом на балконную решетку и с наслаждением затянулся. - А вам курить, вроде, нельзя,- пробормотал Николай первое, что пришло в голову. - Да теперь и не важно. Все равно к земле пришпилен… Вы уж, Коля, не сердитесь на меня. Я просто стараюсь хорошо делать свою работу. Чтобы не получилось, как со сто десятым. - Там была ошибка диспетчера, Леонид Саввич. И я не сержусь. А командира не подведу, потому что тоже очень стараюсь хорошо делать свою работу. И кстати,- мысль пришла неожиданно ясная – если вас так раздражают бестолковые стажеры, почему бы вам не пойти диспетчером? Так вы сможете всегда контролировать ситуацию… «всегда быть рядом с ним»,- закончил стажер про себя. Зинченко выбросил окурок и посмотрел прямо в глаза Николаю тяжело и внимательно. Зайцев весь внутренне подобрался, ожидая строгой отповеди, однако бывший командир сказал только: - Спасибо. Я подумаю. 8. Неяркое ноябрьское солнышко стреляло лучами сквозь стеклянную стену крытого бассейна, свет разбегался искристой рябью по мокрому телу Гущина, покачивавшегося на воде, блаженно закрыв глаза и раскинув руки крестом. Зинченко смотрел на него, сидя на бортике, и думал о том, что Лешкина стихия – что угодно, только не земля. Плавал он, как дельфин – упругими, мощными гребками, точно летел по воде, и даже сейчас, расслабленно лежащий на спине, будто бы обнимал раскинутыми руками то ли синеву неба в огромных окнах, то ли пронизанную солнцем глубокую синь под собой. Сам Зинченко плавать не очень любил, предпочитая теплому шелку воды более «земные» спортивные нагрузки,- с удовольствием тягал железо в спортзале или отводил душу в боксерском спарринге. Теперь о жестких тренировках пришлось на неопределенный срок забыть, и Алексей пытался приобщать Старшего к плаванию. Однако, сделав положенное число «рейсов» вдоль дорожки туда и обратно, тот спешил выбраться на бортик, глядя, как резвится в воде его великовозрастный мальчишка и улыбаясь чему-то, известному только ему одному. …Предложение стажера Зайцева, сделанное, как понимал Леонид Саввич, под влиянием недавней обиды и алкогольных паров, прочно засело в голове Командира. Он даже просмотрел тайком в интернете все сайты учебных центров и центров переподготовки, какие только удалось найти, тут же закрыв страницу, как только подошедший Гущин заинтересованно сунулся в монитор. Конечно, о карьере аэронавигационного диспетчера не стоило и думать,- слишком серьезная и длительная требовалась подготовка, но полетным диспетчером авиакомпании, «captain on the ground», он, опытный пилот, вполне мог стать,- квалификации бы хватило, ну и поучиться, сколько там нужно… Мысли об этом будоражили ощущением легкой тревоги и ожиданием чего-то нового, и списанный КВС сорока трех лет от роду чувствовал себя едва ли не ровесником пусть не сыну, но хотя бы Гущину, что вновь самозабвенно рассекал воду гибким тренированным телом. В душевой Алексей метнулся к Командиру, сжал в объятиях, точно изголодавшись по ласке, покрыл поцелуями лицо и шею, стек к ногам вместе со струями воды, прижимаясь лбом к животу, трогал, сминал жадными пальцами ягодицы и бедра. Как велик был соблазн поддаться, прислониться спиной к прохладному кафелю кабинки и предоставить этому сумасшедшему творить с собою, что ему вздумается! Но извечное, сдержанное рациональное начало как всегда взяло верх, плюс вернувшееся в последнее время желание игры на выдержку, что всегда заводила горячего Лешку с пол-оборота, и Командир мягко, но настойчиво поднял Второго с колен,-распаленного, с алыми пятнами на щеках, с уплывшим взглядом и каменной эрекцией,- ровный, крепкий, бархатистый на ощупь член словно тоже стремился в небо. Зинченко усмехнулся, приобнял бывшего стажера, на секунду прижав к себе, почувствовав прикосновение твердой плоти, точно ожог, ощущая, как мгновенно заводится сам… Оттолкнул усилием воли, что наверняка не укрылось от чуткого партнера. Сердце предупреждающе трепыхнулось в груди, но Леонид – впервые за последние дни - не обратил внимания. -Терпи, КВС,- Старший легонько шлепнул Гущина по бедру. – Дома все тебе будет. …Алексей никому и под пыткой не признался бы, как ему это нравится. И ведь не поспоришь, не мужское это дело – выгибаться под жесткими, требовательными губами, раскидываться открыто и приглашающе, стонать и умолять о чем-то молчаливого Командира, неотрывно глядя в его искаженное страстью лицо. Старший раскачивался над ним и в нем, гонял сквозь стиснутые зубы раскаленный воздух, припадал к губам пересохшим ртом, больно метил укусами грудь и плечи,- и не вспомнить уже, как это бывало раньше, когда еще не выбились оба из стройных, самой Природой размеченных рядов, не нарушили ее строгих инструкций. Казалось, не было ничего – и ничего не будет больше, кроме этого неласкового, горячего танца на двоих, неправильных и счастливых. Тело в объятиях было прекрасно – жар кожи, запах, все мелкие несовершенства. «Люблю!» - так легко вышептывалось в плечо, на пике, на грани вырывалось в сорванном крике. Командир задыхался, вытягивался сверху теплой приятной тяжестью, отвечал благодарным поцелуем без слов. «Люблю!» - и сон накрывал с головой, как накрывала ласковая, пронизанная солнцем вода в бассейне. «Люблю» - эхом соглашался Старший, приподнявшись на локте, задумчиво глядя в уже спящее Лешкино лицо. 9. Легкий, будто с экрана старого военного фильма сошедший, Ла-5 пробежал по полю и остановился. Пилот в теплой куртке-реглане выбрался из кабины на плоскость и, спрыгнув на землю, бегом направился к гущинской «Тойоте», припаркованной на краю летного поля. - Здорово, Лёш! – протянул он руку вышедшему Гущину. - Что, полетать по-настоящему решил? - Нет, Паша, сегодня не я,- ответил Алексей, улыбаясь выбравшемуся следом Зинченко. – Леонид Саввич полетит. -Правильно. Только на старых машинах и можно по-настоящему почувствовать небо, правда? Паша Ковалев, бывший Лешкин однокашник, уйдя на гражданку, страстно увлекся раритетной летной техникой, постепенно организовав любительский, а затем и коммерческий клуб фанатов старинных самолетов. Убежденный, что современные машины крадут у людей небо, он не раз приглашал Гущина полетать на своих «старичках», Лешка же однажды решил, что Леониду понравится эта идея – и не ошибся. Стоило только посмотреть, как заблестели у Старшего глаза при упоминании всевозможных «лавочкиных», «илов» и «яков»! С тех пор они частенько выбирались к Паше «полетать по-настоящему» и чувствовали себя при этом абсолютно счастливыми. Именно так чувствовал себя сейчас Гущин, наблюдая, как Зинченко стремительной, легкой, молодой походкой пересекает летное поле. Именно так он чувствовал себя, когда небольшой самолетик, когда-то гроза фашистских «мессеров», стрекоча мотором, устремился ввысь и, набрав высоту, покачал плоскостями в обнимающем его небе. Завтра будет совсем другой день. КВС Гущин получит летное задание, пройдет на борт, проверит каждую мелочь вплоть до складочек на формах «девичьей команды» (даже Андрей уже давно перестал обижаться на своеобразную командирскую терминологию). Зачитает стандартное приветствие пассажирам на русском и английском языках. Отчитается «башне», получит разрешение на взлет. И услышит в наушниках родной голос – полетный диспетчер авиакомпании «Пегас» Леонид Зинченко даст информацию о ближайших изменениях метеоусловий, сообщит еще что-то наверняка нужное и важное, а между стандартных фраз будет биться, как пульс в виске, самое главное: «Возвращайся, стажер!» И небо примет радостно и легко, потому что на земле его, Лешку Гущина, любят и ждут. А сегодня сам он стоит, задрав голову и приложив ладонь козырьком ко лбу, и смотрит, как солнце взбрызгивает на плоскостях легковесного истребителя времен давно отшумевшей войны. И видит внутренним взором, как сосредоточенно подбирается его Командир, закладывая очередной вираж, и как непобедимая, вечно живущая в каждом взрослом мужчине, освещает его строгое лицо мальчишеская улыбка.