Subjective pics

Slipping up and down his writhing side His eyes begin to ponder pride Subjective pics of misled youth Before him lies the dreadful truth Undignified, insignified Bauhaus — In The Night. Дом стоял на том же месте, Могильник внушал священный ужас, сопляки в нём, напоминавшие белых рыбёшек, пугали себя и друг друга сказочками о призраках. Если прошлый Белый пугал их, переодевшись в призрака, то сейчас хотел стукнуть лбами, упиваясь собой, как единственным из старших в Могильнике — ожившим кошмаром мелочи. Хоть какая-то радость от пребывания здесь, учитывая, что ему осталось две недели до выпуска. — Что уставились?! — Но эти рыбёшки без страха смотрели на него и, не отвечая, проходили мимо. Белый задирал голову выше и прятал руки в карманы пижамных штанов, чтобы скрыть дрожь, пробиравшую его нутро. Он был королём, а эти сопляки — ничтожествами! Пауки сновали мимо, не замечая его, занятые собой. Зеркальные коридоры — разве их было так много?! — путались, неотличимые друг от друга; Белый постоянно натыкался взглядом на того, кого он видел в зеркале. Высветленные, но уже потемневшие у корней волосы, выпуклые, как у рыбы, светлые глаза, тщедушная сгорбленная туша — Белый видел не себя. Зеркальный смотрел враждебно. «Кто ты и какого хера занял моё место, ублюдок?!» — зеркальный поднял руки на Белого, он заслонился. Найдя свою палату, Белый вбежал туда, захлопнул дверь и, прислонившись к ней, разрыдался. Сопли и слёзы, солёные и липкие, текли в рот, слюна была вязкая. Как бы он выглядел перед мелочью, как бы они над ним смеялись! Белый, дрожа, поднялся, выпрямил спину. «Соберись, соберись!» — внушал себе он. После он зашёл в уборную, вывинтил кран на полную, наклонился и начал с жадностью пить холодную воду, самую лучшую в жизни, от которой начали болеть зубы. Выключив воду, Белый поднял голову и увидел в отражении себя, родного. Белая тонкая кожа стала зеленоватого оттенка, а вокруг глаз — красной. А ведь совсем недавно он чувствовал себя так же. Почему, вернувшись в Дом и Могильник, он стал таким слабаком?! «Прошу, верните моего мальчика! — умоляла Старика его мать ещё день назад. — То место, куда вы отправили его, для сумасшедших, мой — не из этих, он…» Белый тогда смотрел перед собой и хотел провалиться сквозь пол. Или выброситься в окно. Потому что в отражении зеркала в директорском кабинете на него смотрел тот, другой, издевательски скопировавший его позу — прямая спина, гордо поднятая голова, руки за спиной. Только Белый сцепил руки за спиной в замок, а зеркальный прятал за спиной лезвие. И ухмылялся Белому. Пошатываясь, Белый вышел из уборной и упал на кровать, жалобно заскрипевшую, неудобную. От запаха дешёвых моющих средств у Белого заболела голова. — Гхр-р-р! Белый бросил на пол подушку и одеяло с покрывалом, затем достал из внешнего кармана сумки сигареты, вскрыл пачку, щёлкнул зажигалкой и затянулся. Горечь, щипавшая нос так, что хотелось чихнуть, обхватила Белого изнутри, втянула его в поток спокойствия, где не было нервозности, страхов перед отражениями и дрожи в конечностях. А выдыхаемый воздух перекрыл запах стерильности, пусть и на время. Белый на секунду закрыл глаза, а открыв, обнаружил, что за окном была ночь. Тихая и летняя, она пробиралась сквозь щели закрытого окна и по капле наполняла стерильную комнату, из которой волшебным образом исчез дым. — Правда здорово? — на Белого смотрели самые прекрасные в мире глаза. — Что… кто?.. — Я открою окно. Мальчик в белой пижаме, беззаботный, почти летящий над полом, не боящийся запнуться и создать шум и волшебным образом обходящий все препятствия, распахнул окно. Волосы были светлыми — больше Белый ничего сказать о нем не мог. Мальчик подбежал, наклонился и поднял пачку сигарет у кровати: — Я не курю. Даже сигарет не держал в руках. — Хочешь — бери, — раньше Белый никому не предлагал. — Может, позже. Но приятно, что не жадный. Ты со всеми делишься или только со мной? — Последнее. — Честный. — Ты здесь, чтобы разобраться, какой я? — Я ни в чём не разбираюсь и ничего не решаю. Просто так пришел. Молчание. — Раз ты предложил сигареты, то мне будет невежливо не предложить что-то взамен. Хочешь апельсин? — Давай. Они разделили апельсин пополам. Белый сгрызал половину апельсина, не снимая кожуру, сок то стекал по пальцам, то брызгал в лицо. Мальчик же, очистив кожуру, ел апельсин по долькам. Когда оба закончили есть, мальчик собрал кожуру апельсинов — свою и Белого — и положил в карман пижамных штанов. — Мне пора. — Давай, заходи ещё. Мальчик улыбнулся, встал на подоконник и вышел через окно, закрыл его с обратной стороны и прыгнул вниз. Белый открыл глаза — за окном была ночь. Тихая и летняя, она пробралась сквозь щели и наполнила стерильную комнату, из которой волшебным образом исчез дым. Белый вскочил и бросился к окну. Оно было прикрыто, но ручка оказалась параллельно подоконнику. Внизу была густая тьма, тихая и прекрасная, ласково охватившая Белого. Но посмотрев в окно, как в зеркало, у Белого перехватило дыхание — в нём он увидел не себя.