Don't make me sad

Ненормальная, безумная. Идиотка Пайнс. Эти резкие, отрезвляющие слова душили ее похуже веревки. Когда-то эти слова Пасифика брезгливо выплевывала ей в лицо, пафосно теребя ручки кожаной сумочки и разворачиваясь, чтобы не было видно того виноватого выражения лица. Эти слова, эти самые настоящие раскаленные угли, были чем-то сродни страшной кары, личным кошмаром и трясущимися коленками. Они заставляли чувствовать себя растоптанным ничтожеством без единого гроша за мелко дрожащей от всхлипываний душой. Они заставляли плакать, заставляли бежать, не смотря под ноги, и вызывали желание умирать снова и снова. Мейбл не знала, почему Пасифика выбрала именно ее мишенью для своих жестоких насмешек — в конце концов, в их школе было достаточно девочек, которые были куда более странными и дешево одетыми, — но ей, Пасифике, было совершенно все равно. Она напевала меланхоличную песню, ходя по коридорам школы и выискивая взглядом ее, Мейбл Пайнс. Это было, кажется, ее любимым занятием и увлекательным хобби — большая перемена, неприметный столик в углу столовой, и две девушки, что готовы испепелить друг друга взглядами. Пасифика порой не знала, к чему придраться, но эти слова были истинным спасением — их можно было применить всегда, не дожидаясь смешного провала или новой выходки. Но однажды все изменилось. Всего лишь за пять минут решив то, что копилось годами. Они сошлись, скрестив мизинцы и обнимаясь в школьном туалете, пять лет назад, во время выпускного. Тогда Мейбл впервые увидела Пасифику слабой и по-детски беззащитной. Такой, которой действительно хочется помочь, вытерев растекшуюся тушь и рассмешив. Когда ни один из друзей Пасифики не подошел к ней в трудную минуту, и лишь зашедшая по чистой случайности Мейбл сразу же бросилась к ней — все стало понятно. Многим ли выпадала честь видеть Пасифику такой? И можно ли было бросить ее после случившегося? Почему Мейбл не отплатила той же монетой? Пасифика не знала. Сначала. А потом узнала. И не оценила. Сейчас, Пасифика, вероятно, сверлит взглядом стену в соседней комнате, дожидаясь, пока Мейбл соберет вещи, холодно скрестив руки на груди. Она сказала все эти слова в последнее оправдание, и без того в последней ссоре. Пасифика проговорила их без единой запинки и скидки на далеко не школьный возраст. Это было финальным ударом для Мейбл, точкой кипения и новой вспышкой гнева. Пасифика никогда не была идеальной девушкой, — также она это и не отрицала, — но то, что они были вместе уже пять лет что-то да значило. Да, пусть широкие джинсовые комбинезоны и мелкие сережки-гвоздики были напоминаниями о прошлом, но не настолько веским, какое сегодня всплыло наружу. Это была совсем несмешная шутка, это была даже не шутка, и серьезные глаза Пасифики не могли лгать. Мейбл порядком устала за пять лет. Устала от ссор, устала от битых тарелок, повышенного тона и розовых отпечатков помад на шее Пасифики. Она ловила ее за руку столько раз, толком не понимая, зачем вообще остается после этого. Уходила, хлопала дверьми, собирала вещи. Но Пасифика по-прежнему делала ее самым несчастным человеком на Земле. По-прежнему. У Пасифики было много девушек — даже те, что никогда не были лесбиянками таяли от ее прикосновений, — это были бесконечные Лиззи, Кэти, Китти, Маргарет, Бэтти… Мейбл никогда их не считала, но в год у Пасифики их было если не двенадцать, то уж точно десять. Одних она выпроваживала из квартиры лично, других Нортвест прикрывала. Всеми Пасифика пользовалась, со всеми играла, всем доставляла кучу проблем и каждой отдавала частичку себя. Мейбл хлестала их по щекам, но не смела и притронуться к Пасифике. Она чувствовала какое-то незримое превосходство, будто что-то непонятное колет в бок каждый раз, стоит начать сдавленно кричать, глотая слюну и задыхаясь. Пасифика умела шибко извиняться, тратя на это пару тысяч долларов в месяц. Дарила роскошные букеты, которые увядали на следующий день, дизайнерские вещи и дорогие украшения, которые Мейбл отказывалась принимать. Пасифика не слышала отказов и обид, она была окончательно повернута на собственном величии и не замечала ничего вокруг себя. Острота далеко не смягченных углов делала их отношения необъяснимыми, держащимися на последнем издыхании, но, казалось, Пасифика и Мейбл так привыкли друг к другу, что это никого не останавливало. После каждой ссоры двухнедельный период затишья, во время которого им казалось, что все разногласия были сущими пустяками, а губы Пасифики созданы только для нее одной. Все становилось на свои места, а ночи были длиннее и темнее… Порой все доходило до резких захватов запястья, до катившихся по подбородку слез, и тогда Мейбл хотела закончить это. Вот и сейчас, когда слова Пасифики стали липким комом в горле, она не сдержалась. Они разойдутся навсегда, и тогда не придется оправдываться не перед Диппером, ни перед прессой, которая спешила разнюхать что-то новое об их отношениях, которые были самым настоящим ультранасилием.

September 22nd

Прошел ровно месяц с момента их расставания, и все возвращалось на круги своя: Мейбл устроилась звукорежиссером, сняла небольшую квартиру и завела кошку. Кошка была сиамской породы, с глубокими и вопрошающими голубыми глазами. И кошка, пожалуй, стала лучшим ее компаньоном, ведь Мейбл не хотела и слышать о друзьях или новых подружках. Прошел ровно месяц с момента их расставания, и Пасифике бывало скучно: все парни и девушки казались предсказуемыми, завоевывать было некого, а скандалы в прессе не утихали. Она бросила всякую работу, снимала деньги с кредитки отца и тратила их в основном на вечеринки. Ей наскучивали бары, клубы и всякая светская жизнь. Дома Пасифику никто не ждал. Она возвращалась туда только в том случае, если ей надо было надеть новое платье или отоспаться. Девушка ела в основном в кафе, и чаще всего в одном и том же: «Французский квартал» в Коутер-Парке. Пасифике было почти плевать, когда она сидела на открытой веранде и курила, не съедая и половины того, что было на тарелке. В один из таких дней она познакомилась с Кортни. Кортни была милой официанткой восемнадцати лет. Она носила короткую стрижку и приехала из пригорода. Они с Пасификой часто разговаривали, когда она сидела во «Французском квартале» и, пожалуй, Кортни можно было считать ее подругой. Кортни Майерс всегда слушала ее внимательно, успокаивала, если это требовалось, и готова была приехать даже среди ночи, чтобы утереть Пасифике слезы. Кортни была второй девушкой, которая видела ее слабость. Слабость хрупкого цветка, и внешнюю стойкость металла. У Пасифики, конечно, были планы на Кортни. Более того, Пасифика начала испытывать к ней смутные чувства. Ей порой хотелось быть лучше только для Кортни, хотелось обнимать ее ночами и, пожалуй, она идеально подходила на роль новой Мейбл. Она водила ее по бутикам, прикупая вещи, дарила все те же увядающие букеты, но все было без толку. Кортни не понимала намеков и ее мало волновали чувства Пасифики.

November 12th

Пасифика вспоминала Мейбл тоскливыми ночами. Она думала, что Кортни совсем не похожа на нее: она не пускалась с легкой руки и по первому зову, не умела любить и не хотела становиться чьей-то. Кортни не готовила с утра яичницу с беконом, выпивая сок на ходу и бросая сонной Пасифике наплевательское «До вечера». Кстати, официантка переехала к Пасифике, чтобы не платить за аренду комнаты, но так и не сказала, что любит ее. Кортни то давала надежду, то держала Пасифику на коротком поводке. Она умела беззаботно посмеяться, когда Нортвест объяснялась в своих чувствах. Пасифика чувствовала себя использованной, но ничего поделать не могла. За два месяца их отношений Кортни не целовала Пасифику первой, не запускала руки под ее футболку и лишь хитро поглядывала, когда та распластывала ее на кровати. Пасифика всецело была поглощена ею, ее отчужденностью и не хотела и слышать монотонных ответов Кортни на свои вопросы. — Ты любишь меня? — задавала Пасифика один и тот же вопрос, нависая сверху. — Я подумаю над этим, — выдыхала Кортни куда-то в сторону, не смотря ей в глаза. — Нет уж, ты скажешь мне сейчас! Пасифика останавливалась, словно в замедленной съемке и смотрела, смотрела, смотрела… Но каждый раз получала неудовлетворительный ответ: — Понимаешь, я не знаю. — Если ты не знаешь, то можешь уйти, — она указывала на дверь. Кортни не уходила, каждый раз натягивая одеяло и заваривая себе кофе без сахара.

November 24th

Пасифика не знала, что и думать. Постепенно она стала обзаводиться новыми девушками, меньше ночевать дома и ничего не объяснять Кортни. А той, соответственно, было все равно. Она по-прежнему могла спокойно улыбаться ей, вести непринужденные разговоры и Пасифика понимала, что ничего не выйдет. — Сегодня ты съезжаешь, — выпалила она невзначай. — Почему же? — равнодушно ответила Кортни, убрав прядь за ухо. — Потому что ничего из этого не выйдет. — В смысле? — Кортни ухмылялась. Пасифике было больно. Она впервые на себе ощутила то, что чувствовала Мейбл. Кортни дала ей самый лучший в мире урок, урок о том, что Мейбл была идеальной. Мейбл ревновала, она сходила с ума, не находя Пасифику дома, смертельно обижалась, но все равно прощала и прощала… — Ты не любишь меня. Ты… отнимаешь мое время, — говорила Пасифика, даже не смотря в ее сторону. — Я знала лишь одного человека, который по праву мог отнимать мое время. Но мы делали друг другу больно взаимно, а ты… пользуешься мной. — До тебя так резко дошло, что я даже удивилась, — Кортни развернулась. — Я думала, Пасифика Нортвест гораздо умнее. На деле же ты просто полная дура. Кортни ушла, ушла окончательно и бесповоротно. А Пасифика не понимала. Кто-то оказался ею: она могла также легко уходить, могла не любить, могла предавать… Теперь Пасифика бросилась к телефону, чтобы набрать номер, знакомый наизусть. Короткие гудки. Абонент временно недоступен.

November 25th

Пасифика звонила, звонила, звонила… ей казалось, что голос телефонного оператора отдаленно напоминает голос Мейбл, ей казалось, что это маленькая месть, и сейчас Мейбл где-то сидит и смеется, видя ее имя в строчке пропущенных звонков. Это было сумасшествием, и помешательством: весь день Пасифика просидела возле телефона, то звоня, то ожидая звонка. Ближе к ночи, когда Пасифика была готова свихнуться, умереть прямо в этом кресле, бархатная спинка которого была мокрой от слез, Мейбл приняла звонок. Пасифика шумно выдохнула, стараясь унять частые всхлипы. Ее сердце колотилось так громко, а язык вовсе не слушался. Пасифика Нортвест была полной дурой, и ничего не могла с собой поделать. — Мейбл! — Пасифика? — без восторга ответила Мейбл. — Да. Я хочу сказать… — Пасифика глотала слезы, в горле пересыхало. — Я хочу сказать, что была круглой идиоткой… я была чудовищем. Я — ужасный человек… — Продолжай. — Я встретила девушку, — она запиналась, — она была похожа на тебя, но она была… — Пасифика, не плачь, пожалуйста. — Она была стервой. Она была мной, и я поняла… что низко поступила с тобой. И ты совсем не идиотка, это я идиотка… — Я видела те триста пропущенных, и, что ж, мне правда жаль. — Я не могу просить тебя вернуться, Мейбл. — сухо оборвала Пасифика. — Я хочу извиниться. За все то, что было. Я никогда не любила никого из них так сильно, как тебя. Я всегда искала среди них тебя, я развлекалась, я хотела делать больно тебе, хотела делать больно себе… — А потом люди называют ненормальной меня. — Ты вовсе не ненормальная! Единственная ненормальная тут я. Я зря наговорила все то, но я действительно много раз раскаивалась в этом… — Я могу приехать. Мне как-то совестно сидеть тут, и слышать твои рыдания. — Х-хорошо. — с надеждой в голосе ответила Пасифика. Пасифика не могла надеяться на что-либо. Она думала, что Мейбл едет к ней только из чувства сожаления, и все то, что она перенесла, вряд ли позволит ей вернуться обратно. Но маленький, почти потухший огонек горел внутри, до последнего веря, что Мейбл вернется. И все будет как раньше. Мейбл сильно изменилась за эти несколько месяцев. По ее уверенному, спокойному голосу было слышно, что ее теперь мало что волнует. Она не бросилась к Пасифике на шею, когда та открыла ей дверь, а лишь спокойно сняла туфли-лодочки и повесила пальто. Мейбл выглядела уставшей и по-настоящему взрослой. Она была совсем не той Мейбл Пайнс в длинном безвкусном платьице, сидящей рядом с Пасификой в школьном туалете и придерживающей ее за плечи. Мейбл сразу утерла ее слезы большим пальцем. В ее глазах не было ни заботы, ни любви. Ее не смягчили признания Пасифики, ей просто хотелось встретиться с той девушкой, которая столько лет делала ее самым несчастным человеком на Земле, но сейчас стала так слаба и беспомощна. Ей не хотелось злорадствовать, ей хотелось, чтобы Пасифика забыла ее, как забывала других, и отпустила навсегда. — Мейбл… — она повисла на ней, положив голову на плечо. — Я приехала не потому, что хочу вернуться. — Я знаю, знаю… Пасифика снова начала плакать, плакать прямо в ее плечо. Слезы были горячими, горькими и… до боли настоящими. — У тебя не будет закурить? — Ты начала курить? — полушепотом спросила Пасифика. — Да, и если ты не возражаешь, то у тебя пачка в кармане халата. — Еще бы я возражала, — усмехнулась она, не заметив, когда Мейбл успела ее нащупать. Пасифика потихоньку успокаивалась, стоя на балконе. Больше всего она ненавидела позднюю осень — в конце ноября погода стоит отвратительная, и мало кто не согласится с ней. Постоянные ливни, затопленные города и вечная подавленность. Ее мысли о холоде на улице мешались с мыслями о Мейбл. В итоге Пасифика с мокрыми глазами заснула на коленях Мейбл, так и не закончив рассказывать о Кортни.

January 7th

Пасифика после двадцать пятого ноября так ни разу и не встретилась с Мейбл. Она ушла рано утром, так и не оставив ни прощального поцелуя, ни слов утешения. Она оставила только безысходность. Обременительную и тяжелую безысходность, которая давила на плечи Пасифики. Безысходность. Теперь Пасифика встречала рассветы одна. Без горячих рук на талии, без бьющего по закрытым глазам лучика света, без ощущения того, что кто-то опять перетащил одеяло. Порой Пасифика выходила на улицу, и, на рассвете, когда никто не ходит и не смотрит на нее, как на сумасшедшую, ложилась в мягкий-мягкий снег, так, чтобы на нос падали пушистые снежинки и думала, думала, думала… о Мейбл.