Покров

Абрам Семёнович говорил долго. Иногда тихо, иногда запальчиво. А иногда – плакал. Раиса Ахатовна слушала молча. Смотрела в почерневшую печь, иногда невзначай по-старчески вздыхала и усаживалась поудобнее на табурете. Первый час за окном догорало красным пламенем солнце. Второй – тухло блёклыми лучами за горизонтом. — Абуша, — тихо вставила она между очередной стопкой водки, заглоченной раскрасневшимся мужем. – Абрамчик, не стоит, пустое. Всё уже решили. Всё уже сделано. Ничего не попишешь. — Но!.. Но!.. – то ли отмахиваясь от бабки, то ли пытаясь возразить, начинал он. Его лицо на секунды превращалось в мятую красную смородину: сморщенную, налившуюся соком и влажно блестящую на свету. Только щёки блестели потом. Мухи кружились возле лампочки. — Ничего, подберёмся, справимся, — молитвой начитывала Раиса. – Всё к лучшему, всё к лучшему. — Но… Но… — потирает грязным большим пальцем под веком, оголяя раскрасневшийся глаз. – Но нельзя так, Раисушка, нельзя… Худо будет, знаешь ведь… — Но по-другому нельзя, — ещё тише шепчет в ответ она. Абрам Семёнович плачет долго. Иногда тихо, иногда навзрыд. А иногда — успокаивается. Раиса Ахатовна смотрела в окно. На чернеющие вдали верхушки сосен, на могильно-чёрный бор. Молчала.