Октябрь

Помещение наполнено приглушенными стонами, отражающимися от стен и возвращающимися ко мне слабыми отголосками. Это мои стоны, но я не обращаю на них внимания ни когда они слетают с моих губ, ни когда они эхом возвращаются ко мне, обволакивают меня, пытаясь назойливо проникнуть в уши. Красивые звуки. Я красиво стону. Об этом мне сказала первая девушка, что отдалась мне когда-то давно, в старшей школе. Я предложил Имаи это использовать. Потом я перестал слышать их даже когда занимался сексом. Я хорошо умею имитировать звуки секса. Слабый шорох за спиной говорит мне, что дверь в подсобное помещение открыли. Мне все равно. Стону. Это явно кто-то свой, раз меня все еще не окликнули. Механические звуки. Продолжаю ласкать себя, то медленно и нежно, то быстро и жестко. Будто мне совершенно все равно, тискаю ли я сейчас свой член или нет. Мне совершенно не хочется кончать. На самом деле мне нравится ласкать себя, нравится сам процесс. В отражении на стекле выхватываю лицо Хидэ. Он растерян и разочарован. А что мне еще делать? Скакать вместе с ними по сцене, проверяя все по сотому кругу? Увольте. Лидер-сан у нас придирчив, если даже я чем-то и помогу – он переделает. Закрывает дверь. Какой же ты медленный, Хошино. Спокойный. Раздражает. Но не сейчас. Снова смотрю за окно сквозь прорези жалюзи, понимаю, что вцепился пальцами в косяк окна сильнее. Стараюсь расслабиться, вновь переходя на медленные движения. Слышу, как изменились стоны. Сквозь более высокий, но хриплый стон я слышу щелчок замка. – Атсуши… – начинает укоризненно Хошино. Что, блять, Атсуши? Что снова?! Почему вообще всегда Атсуши?! – Что ты делаешь? – Дрочу. – отзываюсь на удивление беззлобно низким голосом, откидывая голову назад. Тупой вопрос. Хотя, я же понимаю, что он спросил. Он прекрасно видит, что я делаю, а вдаваться в подробности я не намерен. Не отрываясь смотрю в окно. Рядом со мой согруппник, другой мужчина. Мне все равно. Мне дико хочется секса, чтобы не грустить. Не думать. – Ты же знаешь, чем это может обернуться для группы, – о, да, Хошино, насилуй мне мозг, снова. За все эти годы он так растрахан всеми этими вашими «можно-нельзя», «группа», «публичность-пресса», что я не воспринимаю. Иногда я думаю о своем мозге, как о проститутке видавшей виды. – Камеры повсюду. Тебя могут сфотографировать с улицы. – Не могут, жалюзи. – за окном серо, скоро будет дождь. Осень. На парковке – на нее выходит это чертово окно – стоит молоденькая девушка под ярко-розовым зонтом. Ужасный зонт, а она миленькая, отымел бы ее сейчас. Она разговаривает с подругой и смотрит иногда в мою сторону, но она не знает, что я здесь и что делаю. Смешно. Усмехаюсь. Хидэ молчит. Не то чтобы это было удивительным, но странно. Чувствую, как его взгляд скользит по моему профилю. Наконец, он тоже смотрит за окно. – На что ты смотришь? – действительно интересно? – Видишь вон ту девушку, под розовым зонтом. – Розовым? – Хошино кивает, понимающе усмехаясь. Усмехаюсь в ответ, смотря на него, скосив глаза. Его руки сложены на груди, он расслабленно облокотился плечом на противоположный косяк, смотря за окно. Опять до боли в пальцах сжимаю косяк окна, перемещаю руку, теперь облокачиваясь ею о подоконник, нагнувшись. Рука на члене замирает, теперь можно двигать бедрами, жестко и с оттяжкой. Никакого удовольствия. Как писали в той книге? Слабенький оргазм? Мне так не хочется. Не так я и плох. – Атсуши… – произносит приглушенно Хошино, и его голос в удивительной гармонии сочетается с моими стонами. Он никогда не умел начинать. – Давай, отойдем от окна, хорошо? Усмехаюсь. – Обязательно как с маленьким надо? Иди к трюмо. – через голос я передаю всю свою внутреннюю жесткость. Я могу руководить, особенно в таком настроении. Так я отвлекаюсь, задевая кого-то. Так нельзя, но мне становится хоть чуточку легче. Он слушается, тихо вздыхая. Он не уверен, ведь это было так давно. Не знает, что делать, как правильно. А никак, Хидэ, вот и вся правда. Правильно не бывает в моей реальности. Медленно выпрямившись, отлипаю от окна, отрывая наконец взгляд от миловидной девушки. Сколько ей? Хорошо, если ей есть хотя бы восемнадцать. Да нет, она старше. Не суть, все равно не ей вставлять буду. Оборачиваюсь, Хошино облокотился о край трюмо, что стоит в этой пыльной комнате, плотно прижатое к стене и шкафу с другой стороны. Он смотрит на меня долю секунды, я думаю. Опускает голову. Продолжаю поглаживать свой член, и не думая прекращать или прикрыться. Мы оба – мужчины, что здесь постыдного? – Как на счет раздеться, Хидэ? – не заставляй меня быть нежным и заботливым, потому что ты знаешь, чего я хочу, а я знаю, как доставить тебе удовольствие. Мы не любовники. Мы можем удовлетворить друг друга. Он принимается расстегивать ремень. Подхожу к нему, провожу ладонью по его бедру. Тепло в этом холодном октябре. Собственнически сжимаю его ягодицу. Сейчас он мой. Выдыхает шумно, выдыхает напряжение. Насильно вынуждаю его отвлечься от ремня и подсаживаю на стол, раздвигая его ноги рукой, тут же встаю между ними. Уверенно, как было когда-то давно... Мои ладони пробираются под его кофту, холодные пальцы очерчивают ребра. Не смотрю на него, на его лицо. Не хочу. Он расстегивает джинсы, приподнимается, приспуская их вместе с бельем насколько может. Сжимаю его соски, выкручивая. Механика. Движения. Способ отвлечься, способ развлечься. Брюки на мне держаться за счет ремня и застегнутой пуговицы, я просто расстегнул ширинку, когда нашел эту комнату и понял, что да, вот оно, это чувство. Нужно приласкать себя, потискать дружка. Стягиваю с него кофту с майкой. Весь такой правильный, начищенный, выглаженный, женатый. Грубо и торопливо избавляю его от джинс и нижнего белья, на ходу снимая с него туфли, приходится сесть на корточки между его ног, раздражает такое положение. Слышу, как он тяжело дышит, но это скорее испуг. Я всегда его пугал в таком состоянии: лишенный стыда, знающий чего хочет мужчина в возрасте. Резко поднимаюсь на ноги, лаская и стискивая свой член холодными пальцами, пальцами другой руки касаюсь его подбородка, не сжимая, просто отвлекая его. Хидэ отрывает ошеломлённый взгляд от моего паха. Не знаю, что его там так удивило. Нелюбимых в губы не целуют. Попавшихся под руку любовников – тоже. Но я помню одуряющий вкус его губ и этот испуг в карих глазах напротив. Касаюсь его губ своими, целуя властно, напираю на него, наваливаясь грудью на его грудь, заставляя лечь по диагонали на узком столике, скидывая какую-то мелочь на пол, она сыпется, бьется. Комната наполняется едким запахом просроченного лавандового масла. Ввожу в него пальцы грубо и в спешке. По крайней мере, они сейчас теплее и влажные, после ласки моего истекающего смазкой члена. Дергается, кусаю его мгновенно за нижнюю губу, поглаживая подушечками пальцев его шею, ключицу. – Не рыпайся. – почти рычу ему в рот, проникая развязно своим языком донельзя глубоко, пошлый поцелуй. Хошино терпеть ненавидит такой поцелуй. Торопливо буквально растрахиваю его дырочку. Узкий, горячий, мышцы напряженным кольцом сжимают мои пальцы. Стараюсь через силу добиться сговорчивости его тела. Знаю, что это слабо поможет. Хидэ отвечает на мой поцелуй неуверенно, он вовсе не робок, просто в замешательстве. Подглядываю за ним из-под ресниц: пальцами левой руки впивается в столешницу, держится за край крепко, словно боится упасть с нее, костяшки побелели от напряжения. Чувствую тепло его кожи через ткань рубашки, членом трусь о нежную кожу внутренней стороны его бедра. Напрягается. Отвык от мужского внимания, от касания члена к себе. Поглаживаю горошину его соска, сжимаю ногтями, он в ответ тут же приподнимается, шипя, но вновь ложится на столешницу, улыбаюсь. – Молодец. Мои пальцы в нем ходят уже более свободно. Отрываюсь от его губ, мне уже порядком надоела эта глупая нежность. Отклонившись назад, оцениваю его анус, из которого медленно вытаскиваю разведенные «ножницами» пальцы, поглаживаю свой член. Сойдет. Торопливо сплюнув на ладонь, раздвигаю его ноги еще шире. – Закинь мне на плечо. – торопливо бросаю ему, увлажняя его сфинктер. Хошино слушается, закидывает ногу на мое плечо, другую отодвигая сильнее в сторону, пытается найти положение поудобнее. Но не успевает: я вхожу в него грубо и вероломно, одним мощным толчком бедер и сразу почти до основания, впиваюсь пальцами в бедро его ноги на своем плече. Хрипло стону с вибрациями рычания. То, что нужно. Не так влажно и мягко как вагина, но тоже отличной подойдет для онанизма посредством чужого тела. Закрываю глаза, продолжая толкаться бедрами, проникая медленно, но верно, вглубь него. Он конвульсивно сжимается вокруг моего члена – ему больно. Плевать. Почти выхожу из него, нависая над ним, упираюсь другой рукой в столешницу около его торса. Резкий толчок, вгоняю полностью. Тело подо мной дергается. Мне нравится причинять боль, грубо трахать. Повторяю движения несколько раз, до тех пор, когда сопротивление тела подо мной перестает иметь значение. Соитие проходит под звуки моих хриплых стонов удовольствия и его редких постанываний. Я набрал нужный мне бешеный ритм, хаотичные толчки. Единственное, что не изменилось: головка моего члена безошибочно касается его простаты при каждом проникновении. Чувствую как костяшки его пальцев касаются моего живота, потому что его ладонь сжимается на вставшем члене, дроча. Просто сношение. Быстро и жестко. Мне приятно и ему тоже. Ничего более. Он тих. Помню, когда-то давно, в первые наши разы… Его было сложно склонить к постели. Для этого был нужен чуть ли не весь запас спиртного в баре. Он тоже был тихим, на трезвую голову. Но чуть больше алкоголя, чуть дольше срок воздержания, и малообщительный ледышка гитарист превращался в самую болтливую шлюху в моей постели. Помню, как трахал его на столе, распахнув на нем несчастный халат. Шикарный был конец пьянки. Хидэ извивался подо мной, подставлялся, пытался вести, насаживался, вовсю подмахивая. И без умолку орал во всю глотку, требуя «еще, жестче, Атчан, сильнее, глубже, твою мать!». Тело подо мной скользит по столешнице под тяжелыми ударами бедер. Усмехаюсь, смотря на него, мои пальцы мягко переплетаются с его пальцами на члене. Убираю его руку. Хошино не сопротивляется, не касается меня, не смотрит на меня. Да, я не предел его мечтаний. Да и кому важно, как выглядит мужик, который тебя трахает, если он уже, в целом, стар: ему сорок шесть. Дрочу ему быстро и яростно, так, как ему нравится, в унисон с движениями моих бедер. Он подвывает, выгибаясь и насаживаясь на меня, хмурится. Знаю, что он уже почти готов кончить, поэтому выхожу из него, но продолжаю ласкать его плоть, что бы он не обратил внимание на отсутствие инородного тела в себе. Его всегда бесили мои игры в постели. Но просто ебаться мне скучно. Проникаю в него пальцами, быстро двигаю рукой. Ладонь с его члена кладу на его лобок, поглаживая, путаясь пальцами в жестких волосах. Трахаю его лишь пальцами в дикой спешке, непонятном ритме. Склоняюсь, кончиком языка дразня головку его члена, обхватываю плотным кольцом губ головку, но не позволяя проникать глубже в свой рот, обойдется. Мучаю его, лишь щекотя влажной и гибкой плотью его член. Хошино заходится стонами и хрипами, бедра его дрожат, таз приподнимается. Он всегда был шлюхой: ему достаточно и пальцев в себе, что бы кончить. Пользуюсь этим. Грубо толкнувшись вглубь него, начиная круговые движения, ласкаю бугорок простаты подушечками пальцев, и ему хватает. С приглушенным стоном Хиде кончает, едва успеваю убрать руку с его лобка и отклониться, выпуская торопливо его плоть из рта, чтобы он не запачкал мою черную рубашку. Нет уж, глотать сперму другого мужика я не буду. Рукой быстро двигаю в нем из стороны в сторону, знаю, что он от этого с ума сходит. Пусть лучше он сейчас конвульсивно сжимается вокруг моих тонких пальцев, чем вокруг моего члена. Я бы кончил в тисках его тела, но мне так не хочется. Гораздо слаще трахать его расслабленное нутро, пока он лежит отрешенный. Это почти как трахать женщину. Чувствую и вижу, как он успокаивается, тело мелко дрожит. Надавливаю подушечкой пальца на его простату умышленно сильно, он дергается. – Не надо. – буркает сиплым и хриплым голосом, протягивая руку к моему запястью. Смеюсь, надавливая еще раз, и вытаскиваю пальцы из него. Хидэ убирает руку, он ленив и расслаблен. Поглаживаю свой член, вновь направляя его в Хошино, плавно проникаю в его нутро, почти не встречая сопротивления. Скинув его ногу со своего плеча, сильнее развожу его ноги, подтаскивая его таз к самому краю стола. Так удобнее его ебать. Резкие и грубые движения, торопливые. Словно скачка. Случка. Туда-сюда. Он не сопротивляется, мну его ягодицы, оставляя синяки от подушечек пальцев и царапины от ногтей. Останавливаюсь, закинув голову назад, покачиваясь на волнах удовольствия, замирая глубоко в нем. Делаю несколько мелких толчков, все также, глубоко внутри него. – Хорошая дырка. – кажется, я прошептал это. Плевать. Переживет правду о себе. Облизываюсь, вновь переходя на откровенно животный ритм. С хриплым стоном и крупной дрожью кончаю в него, притиснув его таз максимально к своему, дрожу. И, пока я не перестаю чувствовать, что мой член выплескивает сперму, не покидаю его тела. Хошино примет все до последней ебанной капли, даже если не хочет. Сглатываю тяжело, наконец покидая его тело и отлипая от столешницы. Лениво ищу салфетки глазами. Они должны быть где-то здесь, я их видел. Кажется, на краю этого трюмо были. Или при мне? По-моему, я с сумкой сюда заходил, а может и нет? Захер я сюда вообще заходил? А, точно, не хотел дрочить в гримерной чуть ли не на глазах у ебучего лидер-сана. Значит, салфетки где-то здесь… А вот и они! На полу. Отхожу от Хидэ, нагибаюсь за салфетками, отходя с ними к окну, смотрю на парковку. Девушки уже нет, жаль. Вздыхаю, переводя взгляд на Хошино. С внутренней стороны бедра по бледной коже бегут несколько капель моей спермы, поблескивают в тусклом освещение комнаты, усмехаюсь, вновь смотря за окно, на долбаный серый пейзаж. Выдергиваю салфетку, тщательно вытираю член, затем пальцы рук. Бросаю использованный комок на пол, оборачиваюсь к Хидэ. – Хэй, секс закончился, детка. Спасибо за участие, можно подниматься. – откровенно издеваюсь над ним, бросая ему на грудь пачку салфеток, заправляю член обратно в боксеры, застегиваю ширинку брюк, ремень. Хошино только хрипло выдыхает, неловко и медленно поднимаясь, отлипая от столешницы трюмо. В полосах света летает пыль. Жутко пахнет старым эфирным маслом. Оправляю одежду, осматриваюсь, не хочу оставить здесь упоминаний о себе в виде своих вещей. Просто навели мы тут беспорядок, уберут. Хошино встает на пол, опирается ягодицами о трюмо, подтирается. Я смотрю на него безразлично. Отворачиваюсь к окну. – Покурить бы. – меланхолично говорю я сам себе. – Ебучий октябрь. Бесит эта погода. Бесит собственный возраст.