Часть 1
15 июля 2016 г., 21:10
У Куросаки Ичиго день рождения. Праздничный клубничный пирог. Гора подарков. Толпа друзей. Улыбки, объятия, поцелуи в щёку, пожатия рук, похлопывания по плечу. Поздравления, пожелания. Коллективные фото на память.
Достав с антресолей коробку со своим именем, виновник торжества извлекает одну из таких фотографий. На ней ― торт с пятнадцатью свечками, которые Ичиго как раз задувает, на заднем плане ― отец, поставивший ему рожки, маленькие сёстры держатся по обе стороны от любимого брата, а за столом собрались его друзья-одноклассники.
Такую картину гостиная дома Куросаки видела каждый год, но недолго. Фотографий на память в руках становится всё меньше и меньше, людей на них тоже, как и улыбок: они сокращаются прямо пропорционально увеличивающемуся количеству именинных свечей.
Ичиго тяжело вздыхает, уставшим взглядом обводит пустынную комнату и находит в ней лишь призраки прошлого да видения былого веселья. Ичиго сегодня тридцать. Он совершенно один в этом большом и некогда многолюдном доме, а вся атмосфера праздника с дивным ароматом клубничного пирога ― просто иллюзия, плод его болезненного воображения.
***
Именинник выбегает на порог, распахивая дверь в душащий вечерний зной. Хмурясь не по привычке, он отчаянно пытается докопаться до первопричин того, как оказался здесь, сейчас, в этой самой точке. Кажется, ему было пятнадцать только вчера, но перед глазами сверкает лезвие чужого занпакто, которое пронзает ему грудь, и вот, следующий день рождения Куросаки встречает уже как временный синигами. В его доме в одночасье становится вдвое больше гостей, и торта уже на всех не хватает. Юзу спасает положение своими пирожными, Карин руководит потоком людей в гостиной, отец отвечает за дурацкие шуточки, Ренджи впервые спаивает друга саке, и всё, что Ичиго помнит из того дня, ― только зажатую собой Иноуэ в углу, её обжигающе красные щёки в миллиметре от своих губ и мерцающие серебром глаза на мокром месте. Семнадцатый день рождения рыжий встречает уже без своих сил и видит слёзы подруги лишь украдкой. Она держится, она рядом, она подбадривает его. Куросаки благодарит её мысленно; он не пристаёт к Иноуэ, он трезв, он разбит и чувствует себя ужасно одиноким, несмотря на присутствие в его комнате многих школьных друзей. Других друзей он лишился. Но не видеть синигами, как оказалось, не так уж и страшно, а вот выпивать за их упокой ― чудовищно. Восемнадцатилетие синигамо-квинси-вайзарда похоже на поминки: в войне с Вандеррейхом он утратил больше, чем силу. Ичиго хоронит свою юность вместе с погибшими товарищами и понимает, что совершеннолетие для него наступает задолго до положенных двадцати одного. Ту знаменательную дату Ичиго встречает на «экваторе»: он третьекурсник, он студент престижного Токийского вуза и он почти что житель столицы. Ичиго с чистой совестью заказывает дозволенную ныне текилу, упивается ею в хлам, а потом трахает прямо в туалете ночного клуба свою однокурсницу. Она до жути напоминает ему Иноуэ… Вот только самой Иноуэ в его жизни больше нет: её ещё год назад сбила машина. Отец ноет, набравшись саке, что давно хочет понянчиться с внуками. Он закидывает руку сыну на плечо, треплет Ичиго нахально за щёку и махом выпивает ещё одно чоко не за двадцать второй день рождения своего первенца, а за поступивших в университет дочерей. Он свято верит, что те никогда не станут кутить направо и налево, как их брат, а также желает им поскорее найти себе такое же огромное счастье, как его «Маса-а-а-аки!!!». Своё счастье старший из детей Куросаки не встречает. Зато встречает следующий день рождения с дипломом в руках. В нём, как и у зубрилы Исиды, сплошные пятёрки, вот только, в отличие от закадычного друга, Куросаки не собирается ни работать по профилю в отцовской клинике, ни вообще возвращаться в Каракуру. Там у него никого не осталось: Тацуки укатила в Америку, Чад тоже вернулся на землю предков, Кейго и Мизуиро вообще исчезли со связи. С Ичиго в кафе на его празднике только сёстры, но и тем не до него: обе знакомят его сегодня со своими ухажёрами. Ичиго выдает замуж Юзу и Карин за этих же ребят годом позже, когда ему исполняется двадцать пять. Так уж произошло, что пятнадцатое июля оказалось единственным свободным днём для пары свадебных церемоний в храме. Ичиго ничуть не возражает против обстоятельств, и всё же ему делается немного грустно: теперь эту дату девочки будут вспоминать, скорее всего, совсем по иному поводу. Следующий год проносится для Ичиго стремительно, так же, как его молниеносное сюнпо, в котором он несётся сейчас по окраинам Руконгая. Вместо того чтобы принимать поздравления от друзей, он на пару с верными Ренджи и Рукией, давеча поженившимися, отправляется на поиски отца. У того явно крыша поехала, раз он решил тряхнуть стариной и отправиться в Общество душ. И Ренджи хлопает ворчащего всю дорогу Ичиго по плечу, соглашаясь с этим, но Рукия неожиданно натыкается на слишком примечательные, хипповатого вида шмотки отца Куросаки… А в паре метров от них Ичиго узнаёт и тряпки Ганзю и Куукаку. Убийство троих Шиба слишком очевидно, и Ичиго даже не думает ― он знает лишь единственного подозреваемого. Он раздирает Айзена своей силой монстра буквально на куски ― это точно дело рук этого недобога, снова его эксперименты, снова его попытки добиться власти и ещё больше, больше силы. Айзена же только-только выпустили из Мукена… …а Ичиго сидит в Мукене весь следующий год после. Очень быстро синигами выяснили, что Иссина и его родственников убила местная знать, взявшаяся за передел влияния кланов. Так банально, так прозаично и так несправедливо: Ичиго сражался с сотнями самых подлых врагов, но удар в спину нанесли те, кого он считал всё время своими союзниками. Эти «союзники» отпускают его на волю, словно бы в насмешку, в новую, уже становящейся ненавистной, примечательную для него дату. Ичиго двадцать семь, и никто из былых соратников не спасает его из зала суда Совета 46-ти. Ичиго ссылают обратно в Генсей, лишая абсолютно всех сил при помощи гения Урахары. Дядьке в шляпе, похоже, и вправду жаль, а Ичиго покидает Магазинчик сладостей седой, умерший душой и совершенно опустошённый. Как проносятся следующие лета и зимы, парень не замечает. Дни для него проходят однотипно, будто бы в забытье, а даты стираются. Перед глазами нет ни календаря, ни знакомых лиц. Ичиго видит фото родившихся друг за другом племянников только с экрана компьютера в ординаторской. Он отстранился от сестёр и их семей сознательно, увезя всех за тысячу морей от Сейрейтейских аристократов и подальше от себя, неуравновешенного, тоже. Он больше не ответчик за собственные действия. В его палате не успевают менять разгромленную мебель. Его разгрызенные запястья медсестры не успевают зашивать. Его истощённый и нестабильный разум не успевают залечивать лекарствами. «Бог смерти» оказывается смертельно больным. Вернее, «бог смерти» хронически болен смертью. Пациента Куросаки Ичиго с бывшим диагнозом «Диссоциати́вное расстройство идентичности» выпускают из психиатрической больницы спустя три года. И он уже не удивляется в который день. Насмешка судьбы больше не заботит его, не вызывает вообще никаких эмоций: у Ичиго новый день рождения, но разве у мёртвых бывают дни рождения?***
Да, Ичиго сегодня тридцать, и от известного словосочетания ему достаётся лишь просто цифра да мрак чудом не пущенного с молотка отчего дома. Находиться там неуютно. С самого утра в нём слышатся звонкие голоса девочек, готовящих подарки, и оханье отца, хвалящего именинника. В доме чудится навязчивый запах клубники, выпечки и праздничного стола. С лестниц тут и там доносится топот множества гостей. Этот дом сплошь наполнен духами. Находиться в нём невыносимо страшно, а ещё душераздирающе больно: Ичиго закрывает лицо руками, не в силах видеть больше, как с каждого тёмного угла на него смотрит по паре серебристых влажных очей… Ичиго выбегает на улицу и заскакивает в клинику. Таблетки не спасение, и всё же там, в глубине кабинета отца, в левом ящике его секретера, за снимающейся дощечкой, легко подковыриваемой ногтем, наверняка до сих пор хранятся семейные деньги на «чёрный день». Он наступил сегодня. Найденная пачка купюр оттягивает грузом карман, а душу Куросаки давят опавшие камнем крылья. Он бредёт по улице ссутулившись, даже сгорбившись, таща за собой эти жалкие обрубки за спиной, чиркая их остовом по земле с непередаваемым скрежетом, и чувствует себя и впрямь падшим: его никто не видит из прохожих, машины на перекрёстках не давят, а бродячие псы не замечают, как кровоточит его сердце. Здесь, в переулке, насквозь пропитанном кровью, собачьим пастям и так есть, чьи обгладывать кости. Клыкастые сторожи не рычат на случайного пришельца и не провожают его до стрёмного гаража, в котором Ичиго опустошает карман от денег, взамен вкладывая в него вещь потяжелей да пообъёмней, и преспокойно уходит прочь. В объяснение своей невидимости Ичиго и рад бы припомнить иные, былые, ассоциации, но нет, он не синигами больше, и рука его сжимает сейчас вовсе не диковинный духовный меч, а самый что ни на есть обычный пистолет. Некогда рыжий, яркий, такой всем нужный мальчишка, ныне плетётся одинокой прозрачной тенью меж засыпающих домов. Его путь известен, ибо давно им и обдуман, и избран, и выстрадан. ― Вы кто? ― перепуганный парень, едва успев открыть дверь, спрашивает у дула оружия: именно оно занимает всё его внимание, а не шальной убийца, появившийся на его пороге. ― Прости, ― вздыхает Ичиго и, не колеблясь, выпускает пулю в ответ вместо всех объяснений. Его жертва с глухим стуком падает навзничь со сквозной дырой во лбу. Всего через миг Ичиго подносит пистолет к своему виску и пустыми глазами глядит на того, кто много лет назад сбил на смерть Иноуэ. Его оправдали. В городе тогда и впрямь был гололёд, машину и впрямь могло занести, Иноуэ и впрямь могла не заметить опасности: она была такая мечтательная. Вот только никому от этого не сделалось легче. Грудь той мечтательницы всё так же давила могильная плита. Сбивший её парень после трагедии заглушал совесть наркотой. Куросаки же годами рыскал по Рукону, зациклившись на беде. ― Прости, Иноуэ. За то, что не спас. За то, что не нашёл. За то, что впервые поступал как эгоист. И за тот мир, что простирался за Сенкаймоном: он оказался таким прогнившим, что возвращаться в него, видимо, не было желания. Ни у неё. Ни, тем более, у него. Щелчок курка. Выстрел. Ад. И Куросаки Ичиго на нулевой отметке. Обратный отсчёт лет для убийцы начался совсем в иную сторону в краю грешников. Это худшее из мест, куда можно желать попасть человеку. Однако для немногих оно лучше жизни.
