Рождеcтвенская история

Перезалито в связи с лагами с датой Мисаки же поежилась и сильнее закуталась в шарф — снежинка попала ей за шиворот и вызвала табун мурашек. Не сказать, что Миса не любила зиму и снег — такая погода у нее ассоциировалась с тем прекрасным днем, когда она, вырядившись по наставлению очень доброго человека в относительно легкую одежду, пошла на свидание с Такуми. В тот вечер парень явно оценил ее ноги, но о здоровье девушки он явно беспокоился больше. И именно тот день намертво связал Мисаки с пришельцем-извращенцем Усуи Такуми… От воспоминаний брюнетка улыбнулась и прибавила шаг. Такуми… Как много было связано с этим человеком в ее жизни. Их совместная дорога по жизни началась еще в первом классе старшей школы, когда она, вся из себя строгая и недоступная, увидела его среди толпы таких же первокурсников. Потеряв доверие к мужчинам, девушка не сразу смогла признать, что тянется к нему, она боялась, что, открыв сердце, снова окажется брошенной. Но этого не произошло… Даже узнав множество тайн про бессердечного президента студсовета, Усуи Такуми не выдал их, а мастерски провернул в свою пользу (впрочем, этот пришелец-извращенец и теперь не забывает припоминать брюнетке ее давние секреты и грехи). Зеленоглазый блондин, который явно выбивался из общей массы, смог не только растопить сердце «ледяной королевы школы Сейка», но и пробудить в ней чувства и черты, которые Мисаки еще в средней школе закрыла глубоко в себе. После школы их дороги в области получения образования разошлись, но даже в эти тяжелые годы они не расставались (Мисаки до сих пор поражается этому факту). Он выбрал очень трудную и ответственную профессию хирурга. Из-за своего ненормированного рабочего графика Такуми часто допоздна оставался на работе, если вообще там не оставался ночевать, но те редкие моменты их совместного времяпрепровождения всей семьей были очень ценными и уютными. — В такую б погоду я все же предпочла сидеть дома, укутавшись в плед, — прошептала женщина, засунув замерзшие руки в карманы и уткнувшись носом в шарф. — И попивая горячий чаек. Ветер усилился, тем самым затрудняя движение и направляя все больше снега Мисе в лицо. Брюнетка уже который раз ругала себя за то, что вышла из дома в свой законный выходной, но это все ради детей. Конечно, это мог сделать и Такуми, но ни он, ни она не были уверены, что сегодня у главы семейства Усуи будет свободный вечер. Бывшая Аюдзава свернула на родную и знакомую ей улочку, на которой она знала каждую ямку, практически каждый уголок ей напоминал о детстве: вон около того камня она в 5 лет разбила колено, а вон с той горки каждую зиму она ходила с сестрой и отцом кататься с горки. Госпожа Усуи улыбнулась и уверенно направилась по знакомому пути. Мисаки зашла на участок, закрывая за собой калитку и осматривая коттедж. Родной дом, где она выросла, училась, именно здесь, около старого куста сирени, всю ночь простоял Такуми, делая все, чтобы она не заснула. И куда теперь практически каждые выходные Усуи привозят своих детей, наполняя дом Аюдзав детским смехом и визгами. Миса улыбнулась, заметив приклеенные на окно снежинки, вырезанием которых Микуру и Рин занимались все прошлые выходные (в то время как они с Такуми были заняты более важным делом). Поднявшись на крыльцо, брюнетка остановилась. Она не звонила, не предупреждала маму и отца, что придет, вдруг, она не вовремя? Но, переведя дух, женщина позвонила в дверь, которую спустя несколько секунд открыл Сакуя. — Ой, доченька пришла! — воскликнул мужчина, с порога обнимая дочку, даже не смотря на то, что она была вся мокрая и в снегу. — А какими судьбами? И ты не взяла с собой детей? — Папа, пожалуйста, потише, — выдохнула бывшая Аюдзава, отряхиваясь. — Во-первых, пусти меня в дом. А во-вторых — у меня есть для тебя одно заманчивое предложение. Думаю, ты не сможешь от него отказаться.

***

— Такое чувство, что я весь день кирпичи таскал, а не комнату убирал, — протянул мальчик, разваливаясь на диване и вытягивая ноги. К его стонам присоединилась девочка, которая пластом лежала на диване и жалобно смотрела в потолок. У детей было такое настроение и эмоциональное состояние, будто их заставляли делать что-то очень тяжелое. — Ой, господи, перетрудились, бедняжки, — закатив глаза, подытожила Мисаки. Впервые за долгое время женщина уговорила детей убраться в их сральнике комнате, мотивировав тем, что Санта в неубранную комнату не придет. — Причем, вы вдвоем убирали только свою комнату. А теперь представьте, каково мне убирать всю квартиру, причем, одной. Особенно, когда кто-то не любит убирать за собой вещи. Телевизор в гостиной работал, но против обыкновения на нем показывали не стандартный для праздника «MUSIC STATION SUPER LIVE», а клипы музыкального канала европейского телевещания — Такуми решил-таки приучать детей к родной для него английской речи. Но Рин и Микуру так устали, что даже не замечали, что вместо японских песенок на экране выступал известный заморский певец. — У меня к вам предложение, — к детишкам подошел Такуми и потрепал их по макушкам, — почему бы вам не пойти сетовать на свою горькую участь к себе в комнату, а не доводить маму, у которой еще много дел в преддверии праздника? — Ну, па-а-ап, — протянула Микуру, переворачиваясь со спины на живот, и жалостливо заглядывая отцу в глаза. — Ну, пожалуйста, сжалься над нами; мы так устали с этой уборкой, мы даже пошевелиться не можем. Обещаем, что будем вести себя тихо-тихо, вы с мамой нас даже не заметите. — Ага, — как можно активнее закивал головой Рин, поддерживая сестру. Усуи хмыкнул, скрестив руки на груди. Да уж, эти маленькие пройдохи умеют зубы заговаривать, но вот только он на одни лишь «щенячьи глазки» не поведется. — Будете стонать — Санта не придет! — строго заметил блондин. — Я прекрасно знаю, что вести вы себя тихо не умеете, поэтому прошу удалиться страдать в свой двор. В гостиной повисло молчание, наряду с темной аурой, исходящей от Усуи-младших в сторону родного отца. В конце концов дети сдались первыми: понуро встав с дивана и продолжая бросать на мужчину недовольные взгляды, Рин с Микуру поплелись к себе в комнату. Мужчина дождался, пока дети скроются из вида, и, как только дверь в их комнату слабо хлопнула, направился на кухню к жене. — Мне кажется, ты даже немного перегнул палку, — заметила Мисаки, в этот момент занимающаяся приготовлением праздничного обеда. — Они вот-вот уснут, пусть сразу ложатся в кроватки, — усмехнулся Такуми, обнимая любимую женщину за талию и упираясь подбородком ей в плечо. Вот он, долгожданный мир и покой, которого после рождения детей стало намного меньше. Но блондин был рад такой большой семье, о которой он всегда мечтал. И теперь, в преддверие очередного праздника в кругу любимых людей, сердце Усуи учащенно билось. — Слишком толстые куски, — вдруг заметил блондин, наблюдая за тем, как Миса готовит. — Морковь надо резать тоньше. — Скажи спасибо, что я хотя бы режу ее, а не пальцы, — фыркнула в ответ на замечание брюнетка. — Ты же знаешь о наших отношениях с кулинарией. Или так, или никак. — Хэй, не наговаривай на себя, — Такуми выпрямился и подвинулся ближе к Мисаки, — ты намного усовершенствовала свои навыки, мы же вместе учились. Тебе всего лишь не хватает практики и умелой руки, которая бы указала на недочеты. Мужские руки покинули талию брюнетки, скользнули к тонким запястьям и накрыли женские ладони, осторожно сжимая. Мисаки выдохнула: было в этом прикосновении нечто особенное, близкое сердцу, почти интимное. От одного только соприкосновения их ладоней становилось тепло и спокойно на душе. Брюнетка почувствовала, как стала упираться спиной в грудь Такуми. Ей вдруг захотелось откинуть голову назад, полностью оказавшись во власти объятий мужа, в которые она оказалась вовлечена. Но с другой стороны Миса понимала, что Усуи именно этого и добивался: убаюкивал ее бдительность, чтобы затем беспрепятственно заманить в сети соблазна. И что-то подсказывало ей, что она сама не особо против такого поворота событий. — Вот здесь придерживаешь, — Миса сглотнула от горячего шепота Такуми; он словно дразнил ее, касаясь сухими, потрескавшимися от мороза губами мочки уха, — и аккуратно режешь. Мисаки закусила губу: в голове всплыли воспоминания недавних пор. Она тогда всерьез задумала совершенствовать свои кулинарные навыки; ну какая из нее хранительница домашнего очага, если после каждого ее контакта с кухонной утварью надо делать ремонт? Усуи — сначала в роли парня, а затем и мужа, — вызвался ей помогать в непростом деле, тем более он в глазах Аюдзавы представал шеф-поваром ресторана с не одной звездой Мишлена. Шаг за шагом, постепенно, с успехами и неудачами, они вместе от простых негорелых яичниц и блинчиков переходили к более сложным блюдам. Правда, обучение проходило в весьма своеобразной манере и с уникальной системой оценки. Где и как они только не учились — на столе, опираясь на него, перемещаясь из кухни в столовую. У них горели пироги, убегало молоко, остывал чай, но все это не делало их менее счастливыми и удовлетворенными. Да, те еще были времена… — Никаких отрезанных пальцев, зато превосходно нарезанная морковь, — усмехнулся блондин, отпуская ладони женщины. Мисаки вздрогнула, возвращаясь из прошлого в реальность, и разочарованно вздохнула. — Попробуй теперь сама. Повторить то, что делал Такуми, было немного затруднительно — брюнетка же, погруженная в свои раздумья, практически не следила за тем, что он творил с ее руками. Однако Мисаки Аюдзава не была бы собой, если бы сдавалась и признавала поражение так быстро. Закусив нижнюю губу, женщина стала старательно орудовать ножом, но судя по усмешке со стороны Такуми, он понял, что она витала в облаках. Тихо пробормотав «Дурак» и легонько ткнув мужчину локтем в бок, Мисаки постаралась отбросить посторонние мысли в сторону и сосредоточиться на приготовлении блюд к завтрашнему праздничному обеду. Усуи улыбнулся, четко представляя себе недовольное чуть покрасневшее лицо супруги, и в качестве примирительного жеста обнял ее за талию. Исполнители на телевидении сменяли один другого. В какой-то момент заводная и веселая, но практически бессмысленная песня закончилась, и на смену ей пришла чувственная и проникновенная мелодия. С первых звуков в ней была слышна скрытая страсть. Голос певца — легкая хрипотца, способная на высокие ноты, почти отдающие рычанием, — только усиливал атмосферу музыкального произведения. Руки блондина переместились с талии Мисаки на бедра, даже сквозь ткань легинсов умудряясь вызвать у женщины табун мурашек. Уловив ритм песни, Такуми начал водить бедрами брюнетки в такт, плавно раскачивая вправо-влево. Раздалась высокая нота припева — и Усуи сжал их сильнее, одновременно с этим прижимаясь ближе к супруге. — And Iʼm feeling good, — подпевал Такуми, запечатляя влажный поцелуй на шее Мисаки. Та прерывисто вздохнула, сильнее сжимая рукоятку ножа — бывшая Аюдзава прекрасно знала, к чему все это и чем подобное поведение заканчивается. Каждый новый поцелуй подводил их ближе к черте, переступив которую, они будут просто не в состоянии остановиться. — Может, сам приготовишь ужин? — брюнетке казалось, что у нее начинают трястись руки. Миса предприняла слабую попытку отодвинуться от мужчины, но он и так вжимал ее в край стола. Блондин коснулся губами кожи за ухом, почти доводя одним только этим действием Мисаки до исступления. Искушение уже было слишком близко, чтобы стараться избежать его. — Не лишай меня удовольствия в этот волшебный момент, — брюнетка ахнула, чувствуя, как Такуми ставит на шее засос и сильнее сжимает ее бедра. Очередное красное пятно будет красоваться целый день на самом видном месте, снова дети будут задавать вопросы. А учитывая напор мужа, пятнами покроется теперь вся ее шея. Продолжать готовить было бесполезно. Мисаки отложила нож в сторону и с глухим стоном откинула голову назад, на плечо блондина, подставляя под его ненасытные губы шею и ключицы, да и в целом почти отдавая ему всю себя на расправу. Усуи не замедлил этим воспользоваться и, усмехнувшись, — она все-таки поддалась ему, — припал к сладкой коже. Прикусывал чуть ли не до крови и тут же зализывал ранки; женщине казалось, что с той силой, с какой она впилась в край стола, она могла бы спокойно продавить там несколько дырок. Он был коварен, знал все ее чувствительные точки, на которые умело давил в нужные моменты. Такуми умел подобрать правильную комбинацию из действий, чтобы сломить все сопротивление женского разума, разрушить стены здравого смысла и погрузить ее в омут животных инстинктов и страстей. Миса сделала глубокий вдох, чувствуя, как низ живота приятно ноет от нарастающего желания. Они так давно не оставались наедине, так давно не предавались страсти. Повседневная рутина, не по годам смышленные дети, работа — их занятия любовью из-за всего этого приходилось делать непродолжительными и максимально конспиративными, без шума и полного выражения своей удовлетворенности. Брюнетка была вынуждена признать, что ей было этого мало; на безрыбье и рак рыба, да и в целом нельзя было жаловаться на свою сексуальную жизнь с таким мужчиной как Такуми… Но ей хотелось жарче, дольше, громче и не сдерживаясь. И теперь накопленные ожидания и страсть поднимались из глубины ее души и грозились вырваться наружу. — Как же я хочу тебя на этом столе, — тихо прорычал Такуми, оставляя новую алую метку на шее брюнетки. Одной рукой он все еще сжимал бедро Мисы, а другую запустил под кофту и теперь, чуть надавливая на кожу, следовал кончиками пальцев к линии бюстгальтера. И, возможно, Мисаки бы поддалась эмоциям, чувствам и страсти, поддалась бы Такуми и отдалась бы его плотским желаниям, которые в этот момент целиком разделяла. Если бы не одно «но». — Папа! — раздался из коридора звонкий девичий голосок, который заставил родителей вздрогнуть. Не теряя ни секунды, блондин отошел от жены, развернулся и присел на корточки, чтобы хоть как-то скрыть от детских глаз свое положение — рановато детям знать, как их мама на него влияет. Через мгновение на кухню, чуть ли не плача, влетела Микуру с белым листком в руках. — Ну что уже случилось? — поинтересовался блондин у дочери, прижимая ее к себе и успокаивающе поглаживая по голове. Девочка, всеми силами сдерживая слезы, протянула отцу рисунок: — Я хотела рисунок Санте нарисовать, а братик его испортил! Он мне пририсовал сиськи и сказал, что они у меня будут такие же большие, как у тети Марии! И что все мужики будут от меня шарахаться! После этих слов блондинка уже открыто заплакала. Сильнее прижав малышку к себе, Такуми забрал у дочери рисунок, чтобы получше ознакомиться с данным шедевром: — Ну, знаешь ли, доченька, не сильно твой вредный братец рисунок испортил. Наоборот, все пропорционально. — Ты так считаешь? — спросила малышка, посмотрев заплаканными глазами на папу и вытирая ладошкой слезы. Увидев одобряющее выражение лица отца, девочка улыбнулась и довольно кивнула — Спасибо, папочка. Я так ему и передам. Поцеловав Такуми в щеку, блондинка, уходя вприпрыжку, поспешила удалиться с кухни. Блондин наблюдал за раскачивающимися хвостиками дочери до тех пор, пока она не скрылась за углом. — Ой, кто-то у меня сейчас получит по светловолосой головешке за обучение детей высокой культуре речи, — улыбаясь, хмыкнула Мисаки, скрестив руки под грудью. Нет, ну откуда еще, как не от своего папаши-инопланетного извращенца они могли набраться уму-разуму на подобные выходки? Ей уже не раз приходилось напоминать Усуи, чтобы тот «следил за базаром», но, по-видимому, мужчина был неисправим или нарочно выводил ее из себя. — Хочу получить не по башке, хочу кое-что другое получить, — хитро прищурился Такуми, выпрямляясь. В мгновение ока он оказался на прежнем месте: прижимал к себе брюнетку, обхватив руками за бедра. — Ставишь меня тут в неловкое положение перед детьми. Мисаки закусила губу, прекрасно понимая значение слов мужа: его возбужденная эрекция упиралась ей прямо в ягодицы и стопроцентно выглядела заметным бугром со стороны. И частично Миса была согласна с блондином: крайне неудобно попадать в такую ситуацию, когда в любой момент дети могут привлечь внимание отца и обратить внимание на некоторые изменения в его внешнем виде. Но с другой стороны, это обстоятельство, когда Такуми так быстро приходил в возбуждение от нее, не могло не радовать и не доставлять женщине удовольствия. — Ну, не я же руковожу твоей физиологией, — на этих словах мужчина прильнул к шее брюнетки, прикусывая нежную кожу; Мисаки, вздрогнув от этого, резко выдохнула. Сдерживаться более не было сил: Такуми подался вперед, чуть наваливаясь на Мису и заставляя ее прогнуться и облокотиться на стол. Мурашки рябью высыпали на коже, стоило блондину провести рукой вдоль позвоночника снизу вверх, задирая при этом свитер. В голове мужчины мелькнула мысль, что это же тот-самый-изначально-его-свитер, в котором Мисаки встречала их первое Рождество, что еще больше возбудило Усуи. Он стал исступленно целовать ее, поочередно прижимаясь губами к позвонкам и оставляя засосы на лопатках. На каждый поцелуй, на каждое прикосновение брюнетка отзывалась глухими тихими стонами. Кровь пульсировала в венах и отдавала в виски; мир сжался до маленького пространства кухни, до двух тел любящих друг друга людей. Однако вся магия страсти и необуздываемого желания уже исчезла. Неожиданное появление Микуру отвлекло пару, дав в голове Мисы всплыть мысли о том, что в любой момент они могут быть застигнуты с поличным. Придется им повременить в удовлетворении своих желаний до более спокойных времен. — Иди напряжение сними, — неохотно протянула Мисаки, поводя плечом, чтобы оттолкнуть мужа. Тот все еще предпринимал попытки соблазнить ее, и брюнетке пришлось чуть ли не вырываться из рук Такуми, гладивших каждый доступный им участок женского тела. — А то пока только мешаешь. Развернувшись к Усуи и заметив на его лице гримасу разочарования и печали, Миса улыбнулась и, коснувшись его щеки, легонько поцеловала в губы. Она очень его любила и хотела соития не меньше его самого, но иногда следовало слушать голос разума и останавливать душевные порывы. — Ты — мой единственный способ это сделать, — шепнул Такуми брюнетке, касаясь губами уха, и вдруг неожиданно шлепнул Мисаки по ягодицам. Та вспыхнула и, отпрянув от мужа, пронзила его наигранно-возмущенным взглядом, на что Усуи лишь подмигнул и вышел из кухни. Женщина усмехнулась выходке мужа — пришелец-извращенец это диагноз, — и попыталась вернуться к своему прежнему занятию, раз теперь ей никто не мешал. Но после того, что только что происходило на кухне, у Мисы тряслись руки и резать что-либо было очень неудобно. Да и все мысли теперь были заняты тем, как и когда они наверстают упущенную сейчас возможность исполнения супружеского долга. Когда в очередной раз у Мисаки не получилось нормально нарезать овощи, она откинула нож в сторону, в сердцах восклицая: — Ну говорила я ему, что готовка — не моё!

***

Досадно вздохнув и вытирая голову полотенцем, Такуми вошел в комнату, а не в Мисаки. Приняв по совету супруги прохладный душ, мужчина немного успокоил организм, но все еще надеялся, что ночью он все же получит свое. Спальня встретила его полумраком и тишиной. Включив свет и бросив полотенце на спинку стула (за что, конечно же, потом получит от Мисы), блондин подошел к окну и, прислонившись лбом к холодному стеклу, стал свысока наблюдать за жизнью города. Хоть на улице было уже темно и шел сильный снег, но город жил полной жизнью: улицы светились от обилия украшенных витрин и деревьев, машины неслись по улицам. Все суетились и куда-то спешили, докупая последние вещицы к Рождеству. Но Такуми было некуда спешить… Взгляд переместился на комод, на котором стояли вещи, связанные с их семьей, в частности — фотографии в рамках, на котором были запечатлены важнейшие события их дружной семьи. Усмехнувшись, мужчина подошел к шкафу и взял одну рамку в руки. Из-под немного запылившегося стекла на него смотрели родные карие глаза. На картинке Мисаки широко и искренне улыбалась — действительно, чего грустить в день собственной свадьбы? Короткие волосы были аккуратно уложены и скрыты под прозрачной фатой; он даже забыл о тех эмоциях, что захлестнули его, стоило Мисе сказать, что она постриглась, не послушав его приказа совета не менять имидж. На этой фотографии Такуми смотрел не на фотографа, а на нее, предмет его обожания, так как блондин не мог насмотреться на Мисаки в тот день: она была такая нежная, такая воздушная в платье, он просто таял от ее внешнего вида. И мысли плавно перенесли его в ту самую ночь. Парень тогда почему-то очень сильно волновался: пальцы дрожали, когда он развязывал шнуровку на спине. Это была не первая их ночь, но белое платье и чистый, невинный образ девушки, так мило тупившей глаза у алтаря, вводили Такуми в ступор и замешательство. Они знали друг друга вдоль и поперек, от макушки до кончиков пальцев ног, знали все чувствительные зоны друг друга, но в тот момент все словно было отброшено назад. А потом была долгая, полная любви и страсти ночь, позднее утро и проведенный в постели остаток следующего дня; они забыли о втором дне торжества, хотя несколько раз предпринимали попытки выйти к гостям, но, выбираясь из принятого совместного душа, возвращались обратно в спальню. Улыбаясь от воспоминаний, мужчина поставил фотографию на место и взял рядом стоящую рамку. На этом снимке было уже больше людей. Здесь немного уставшая Миса держала на руках новорожденную Микуру, рядом же, выглядывая из-за спины женщины, стоит Рин, который смотрел на сладко спящую сестру. Да, это был первый день малышки дома. — Кстати говоря, дети, — прошептал Такуми, поставив рамку на место. Подойдя к шкафу, мужчина открыл верхний ящик, в котором лежало множество набитых пакетов — те, которые Санта-папа должен подложить под покровом ночи под елку. — Ну, вроде всё на месте. — Пап, а что ты делаешь? — неожиданный вопрос со спины заставил блондина резко закрыть дверцы верхнего отсека шкафа и быстро повернуться к источнику голоса, стараясь делать вид, что ничего не произошло. Оставалось только гадать: много ли дети видели? Но к его счастью Рин и Микуру лишь вопросительно смотрели на отца, которого они явно напугали. — Да я так, пыль протирал, — это первое оправдание, которое пришло мужчине на ум, явно со стороны слышалось очень глупо. Но он видел, что его детей явно интересовал какой-то более серьезный вопрос, поэтому, сев на кровать, мужчина похлопал по коленям, приглашая младшую дочку присесть. Дети понимающе кивнули. — Пап, а как ты праздновал Рождество и Новый год до того, как появились мы с братиком? — неожиданно спросила блондинка, удобнее устраиваясь на коленях отца. Рин же, тоже заинтересованный данным вопросом, сел рядом с мужчиной и стал внимательно вслушиваться. — Ну, мы с вашей мамой тоже наряжали елку… — неуверенно начал Усуи, одной рукой почесывая затылок, а второй удерживая дочку на коленях. На самом деле ему было что рассказать. Вот только все истории, даже начинавшиеся вполне себе безобидно, заканчивались такого рода вещами, что детским невинным ушкам было слышать вовсе необязательно. Взять хотя бы тот момент, когда Мисаки надела на Рождество его свитер с оленями, один только свитер… — Пап, — из раздумий лыбящегося отца вывел нетерпеливый голос Рина. — На самом деле, мы хотели узнать, как ты проводил эти праздники еще до того, как встретил нашу маму. Когда ты был такого же возраста, как и мы. И в ответ мужчина лишь грустно усмехнулся. В его детстве? А оно у него оно вообще было? Все свободное время он проводил с репетиторами, которые сменялись один за другим, вечная секретность. И что в итоге — его «сослали» в Японию на родину отца, где его приютила семья Усуи. Хоть они и относились к нему гораздо теплее, чем кровные родственнички, но кто может быть роднее и милее, чем родные люди? Когда он встретил Мисаки Аюдзаву, девушку, которая всем видом показывала, как ненавидит противоположный пол, он понял, что она не такая, как все остальные девушки. И дело не в том, что она единственная не вешалась с визгами к нему на шею. Это можно назвать любовью с первого взгляда. Из-за трудного детства у него довольно рано проснулся инстинкт оберегать. И когда он увидел ее в совершенно другом обличие, он, хоть и демонстративно не показывая это, стал помогать Мисе. Изначально это бесило ее (а, может, она просто делала вид, что была раздражена), но со временем оковы спали, недопонимание прошло. Он доказал, что не все парни безответственные и тупые, и смог заполучить первый поцелуй дьявола в юбке. Ему нравилось, что с ним Мисаки не такая, как с другими. При нем она становилась тихой и смущенной, приобретала женственные черты, носила платья, подчеркивая свою фигуру. Он не хотел ни с кем делиться такой Мисой-тян. Ему было постоянно мало времени рядом с ней. После поступления в медицинский ВУЗ времени на встречи практически не оставалось, но разве сможет голос в телефоне заменить любимого человека? Парень осознал, что не мог с ней уже расставаться: его и так по вине родственничков разлучали с Аюдзавой, из-за чего он принял решение положить этому всему конец. И забрать к себе Мису-чан хитрому Усуи не составило труда: серьезный разговор с ее родителями, брюнетку на одно плечо, чемодан в руку — и всё. И хоть в тот день Миса грозилась, что уйдет к родителям обратно, но этого не случилось — с тех пор они мирно живут бок о бок и растят двух прекрасных детей. — Ну, знаете, — начал Усуи, когда все мысли уложились в его голове. — На самом деле, в детстве я не знал, что такое Рождество. Нет, конечно же, я был в курсе про этот праздник, но никогда его не праздновал. В моем доме никогда не стояло елки. Даже когда я вырос, поступил в старшую школу и начал жить отдельно. — И Санта не приносил тебе подарки? Совсем-совсем? — ошеломленная ответом отца, спросила Микуру. Такуми же, усмехнувшись, поцеловал дочку в макушку. — И ты так легко об этом говоришь? Ведь Санта забывал тебя каждый год! Я бы не смогла смириться, что все дети получают подарки, а я нет. — Честно говоря, я не очень-то и сильно расстроился, ведь в будущем судьба подарила мне вашу маму, а она — лучший подарок, который я когда-либо получал, — улыбнулся Такуми, сильнее прижимая дочку к себе. — И ради этого можно было обойтись без Рождества, чтобы в итоге проводить его с самыми дорогими мне людьми. Мисаки же, которая направлялась в комнату, чтобы позвать всё семейство за стол, сейчас стояла около двери и улыбалась: она частично услышала разговор мужа и детей. Какое счастье, что она встретила именно его, что связала свою жизнь с тем человеком, который любит её больше всего на свете. Она любила и была любима: что нужно ещё для полного счастья?

***

— А может, все-таки, в кроватку? Там явно удобнее, чем на ковре в гостиной, — выдохнула Мисаки, присаживаясь на ковер рядом с детьми, которые лежали, уставившись на елку в ожидании Санты. Но давалось это им с большим трудом: дети по очереди зевали и толкали друг друга, чтобы не засыпать. На такую упертость женщина лишь усмехнулась: она заранее знала, что Рин и Микуру долго не протянут. — Нет, мам, мы сможем. С каждым годом мы становимся взрослее и сильнее, мы дождемся нужного нам часа, — промямлила блондинка, подавляя очередной зевок. — Мы не заснем, обещаю. — А может хоть иногда стоит послушать совет мамы, вы так не думаете? — поинтересовалась бывшая Аюдзава, целуя в щеку дочку, глаза которой слипались. Но в то же время картина не могла не умилять: ожидание чуда и волшебства праздника делало ее детей такими упорными и стойкими. Мисаки вспомнила, что сама она мало чем отличалась от своих детей в детстве. — Вы тут заснете на полу и можете заболеть. — Дальше уже будет не так важно, — пробурчала девочка, толкая уже задремавшего братца в бок. — Мы уже сказали наше решение, мамочка. Мы не уйдём. — Моё дело — предложить, — пожала плечами брюнетка, потрепав детей по головам и поднимаясь с пола. Уходя из комнаты, женщина краем глаза заметила, как темное пушистое пятно тихонько кралось в сторону елки, явно надеясь, что темнота скроет его присутствие. Выдохнув, брюнетка, не разворачиваясь, процедила: — Лихт! Ох уж этот негодник. Надеялся, что когда она уйдет, он снова сможет покорять новые вершины квартиры с помощью елки. Даже кот в собственном доме ее не слушается! Ну и попадет же ему! Но жирная пушистая тень даже не остановилась, проигнорив оклик хозяйки. Мисаки усмехнулась от такой наглости и, развернувшись, скрестила руки на груди. — Кое-кому я весной бубенчики подрежу! — уже громче и строже произнесла Миса, наблюдая за поведением животного. Эта аура ей сейчас напоминала ее школьные годы, когда она отчитывала непослушных мальчишек за прогулы и беготню по школе. Господи, неужели нельзя все понять с первого раза? Почему никто не понимает без крика? И кот резко остановился. Испуганно посмотрев на бывшую Аюзаву, Лихт выгнулся и, издав истошный мявк, ринулся из гостиной прочь, попутно не вписываясь своей раскормленной задницей в поворот. Мисаки, отметив про себя, что пора кота сажать на диету, ещё раз посмотрела на Рина и Микуру и вышла из комнаты, чтобы дождаться нужного часа. — Сестренка, если ты будешь беспрерывно смотреть на ёлку, то Санта точно не придет, — зевая, приговорил Рин, как только мама ушла, стащил с дивана подушку и уложил на неё голову. На часах была полночь, настало самое ожидаемое и волшебное время — вот-вот должен прийти главный волшебник Рождества и принести подарки! Но дети были непривычно усталыми в этот день — прошлой ночью они не могли уснуть из-за нервного ожидания праздника, да ещё и домашние дела — поэтому каждая минута ожидания казалась не неким волшебством, а какой-то самой настоящей пыткой, борьбой со сном при каждом моргании. И вот сейчас брат с сестрой, развалившись на мягком ковре в гостиной, наблюдали за елкой. В комнате был выключен свет, лишь мигания гирлянд немного освещали комнату, что придавало атмосфере усыпляющую праздничную ауру. — Нельзя, братик, спать! Мы должны это сделать! — заявила девочка, толкая брата коленкой. — Мы каждый раз обламываемся, пора уже посмотреть правде в лицо! Мы увидим Санту, и все нам будут завидовать! — Мне кажется, что ещё немного, и мы увидим не Санту, а яркие цветные сны про него, — в очередной раз зевнул Рин. Нехотя открыв глаза, парнишка повернул голову и взглянул на сестру. В тусклом свете гирлянд и новогодних украшений было сложно точно разглядеть и описать её эмоции и чувства, но одно брюнет видел точно — сама Микуру тоже с трудом боролась со сном. В этой приятной тишине и атмосфере, которая была пронизана запахом корицы и мандарина, мальчик не сразу сообразил, что в очередной раз погружается в сон. — Братииик, ты что, уже заснул? — протянула девочка, еле сдерживая желание, чтобы сомкнуть глаза. Фонарики гирлянды расплывались, и блондинка сразу же моргала, но помогало это недолго. Не получив ответа, Микуру рыкнула и резко поднялась с ковра. — Двенадцать ночи! Я так больше не могу! Я признаю поражение! Собирайся, Рин, мы идем спать! — Наконец-то, — прошептал мальчик, соглашаясь со всеми словами сестры, поднял подушку с пола и кинул ее на диван. Еще раз сонно осмотрев гостиную и убедившись, что пространство под елкой пустует, брат с сестрой вздохнули и направились в свою комнату.

***

— Доченька, вставай, — тихий и нежный голос мамы эхом доносился откуда-то от темноты, и девочка поморщилась и недовольно простонала — она легла спать, казалось, несколько минут назад, зачем её беспокоить? Неужели уже утро?! Но неожиданно тело Микуру будто начали сотрясать какие-то волны, и блондинку начало качать. А голос становился все громче и чётче. — Дети, вставайте. У нас с папой для вас сюрприз. — Ма-а-ам, час ночи, мы только легли, — протянул мальчик, с трудом разлепив глаза и посмотрев на электронные часы на тумбочке. — Какие могут быть сюрпризы в час ночи? — Ну, а если я скажу, что в гостиной вас ожидает сюрприз, который вы так давно ждёте? — проговорила Миса, целуя сонную дочку в щеку. — Он очень спешил к вам, но не успел. И, думаю, он очень обидится, если вы не придете. — Там что, конец света, что ли? — заявила малышка, спуская ноги с кровати. На подобный вопрос бывшая Аюдзава лишь усмехнулась, со стороны наблюдая, как дети встают. Какие же они были милые и сонные, словно совята, которых хотелось только пожалеть. — Вы должны сами это увидеть, — заявила брюнетка, легонько подталкивая детей к выходу из комнаты. Рин и Микуру жалобно простонали, но маму послушались и медленно направились в сторону выхода из комнаты. — Не заставляйте уставшего гостя ждать. Яркий свет гостиной заставил брата с сестрой сощуриться. Немного привыкнув к яркости помещения, Микуру, сглотнув, собирая всю свою волю и все свои силы, раскрыла один глаз. В гостиной, которая в эту Рождественскую пору была очень уютной и по-семейному теплой, где стояла елка, обвешанная многочисленными шарами и гирляндами, девочка сначала увидела отца, который, хитро улыбаясь, смотрел на детей, которые явно все воспринимали с большим отставанием. Блондинка, слабо улыбнувшись, медленно повернулась к елке и замерла. Слабо ущипнув себя, девочка снова посмотрела раскрытым глазом на украшенное дерево. Малышка не могла поверить: возле елки сидел расплывчатый красный силуэт, что могла в этот вечер означать только одно — Санта?! Рин и Микуру просто немо смотрели на гостя и не понимали: или реально волшебник из сказок к ним пришел, или сон теперь настолько реальный? — Ну что, дети, кто первый хочет получить свой подарок? Но для начала надо рассказать стишок, чтобы задобрить меня, — низким и слегка хриплым голосом проговорил Санта, поправляя бороду. В этом тембре Рин и Микуру услышали что-то такое родное: похожий голос последнюю неделю был у их простывшего дедушки, но брат с сестрой сейчас обращали внимание на совсем другие вещи. Сонные, они были возмущены: их подняли посреди ночи и заставляют что-то рассказывать?! Что это за наглость?! — Да пошел ты в ж*пу, Санта, — простонала девочка, с трудом раскрыв второй глаз. — Мы тебя ждали-ждали, а ты нам тут еще какие-то условия ставишь?! Отличные заявочки! Рин же, понимая, что говорить он не в силах (да и настроения не было), пошатываясь, подошел к елке, поднял мешок и, прижав его к себе и оценив, что подарок мягкий, вернулся к сестре. В комнате было слишком ярко, но мальчик смог рассмотреть удивленное лицо матери, которая явно была недовольна их словами. Ну, а что еще говорить, когда тебя подняли посреди ночи и еще заставляют что-то делать?! — Спектакль окончен, гаснет свет! — пробурчал мальчик, взяв сестру за руку и выключая в гостиной свет, оставляя родителям и дедушке лишь приглушенный свет гирлянд. Тихо бурча что-то под нос, детишки медленно направились к себе в комнату. — Десять из десяти, — выговорил Такуми, стараясь смеяться как можно тише, чтобы не нарушить покой Рина и Микуру. Но не все разделяли радость от этой ситуации: Мисаки нахмурилась и, скрестив руки на груди, явно строила в голове планы по промыванию мозгов, а Сакуя был явно растерян, он не понимал, что он сделал не так? — Обожаю своих детей! Яблоня от яблони, как говорится. — Ты на что намекаешь? — спросила Миса, оборачиваясь и строго смотря на Усуи, который все еще не мог успокоиться. Бывшая Аюдзава была уверена — в закладывании данного словарного запаса детей в большей степени виноват их папаша, который порой не следит за своей речью. — Не я их этому научила! — Не хочу вмешиваться в вашу милую семейную беседу, но что я сделал не так? — поинтересовался Сакуя, понимая, что первоначальный план пошел по пиз предполагал совершенно иное развитие событий. И самое страшное для Аюдзавы было, что в очередной беде дочери он опять будет виноват. — Пап, тут твоей вины вообще нет, — заверила Миса, растерянно посмотрев на отца. Она предоставила возможность дедушке поздравить своих ненаглядных внуков с Рождеством, он явился в образе волшебника к ним, а они просто взяли его и послали… — Да Мисаки их просто запрягла неподъемной работой на целый день, — вставил свои пять копеек в разговор Такуми, прислоняясь к стене. — Я тоже после ночной смены никакой и готов посылать всех и вся, кто нарушит мой сон. — Еще одно слово — и ты сам будешь драить всю квартиру после ночной смены без чьей-либо помощи! — вспылила брюнетка, раздраженно посмотрев на мужа, который не скрывал своей улыбки. Да что у них за семейство лентяев?! Помочь ей убрать квартиру к празднику — это такая непосильная ноша?! — Я говорил, что ты очаровательна, когда злишься? — заметил блондин, посылая воздушный поцелуй раздраженной жене. Мисаки несколько секунд смотрела на Такуми, понимая, что ответить ей нечего. Да и не могла она уже на него злиться — все же какой он пришелец, раз может одним своим видом успокоить ее. — Ладно, не буду мешать, — пролепетал Сакуя, понимая, что он немного лишний. И среагировало на него семейство Усуи только тогда, когда он уже надевал на себя куртку. Стоя на пороге, Аюдзава, посмотрев на покрасневшую дочку, обнял ее на прощание. — Вы же привезете Рина и Микуру на следующих выходных? — Обязательно, — ответила брюнетка, улыбаясь. — С Рождеством, пап. Стоило двери за Сакуей захлопнуться, как Такуми схватил Мису за руку и, переплетая их пальцы, повел ее обратно в гостиную. — Мне кажется, теперь настала наша очередь получать подарки, — предложил мужчина, подводя брюнетку к рождественской ели. Разноцветные шары сверкали в свете ярких гирлянд, и на мгновение женщина замерла, завороженная этим зрелищем. Усуи выпустил ее руку и сел на диван, дожидаясь ответной реакции. — Но в нашем случае отмазка с усталостью, как у детей, не прокатит. — Уверен, что хочешь растянуть это в целый обряд и ритуал? — наконец, усмехнулась Мисаки, поворачиваясь к мужу. Она чувствовала, что в его предложении есть какой-то подвох, правда, пока не могла определить какой. — Разумеется, я уверен, — с самым серьезным выражением лица сказал блондин и внезапно обхватил женщину за бедра и усадил себе на колени, притягивая ближе. — Споешь песенку или расскажешь Санте стишок? В гостиной, освещенной лишь гирляндами, царил полумрак, создающий интимную атмосферу. Сияние лампочек, украшающих елку и окно, звездными бликами отражалось в изумрудных глазах Такуми, которые стали от этого словно еще ярче. И хотя блондин пытался казаться серьезным, огонь в глазах выдавал его. Что ж, если Усуи решил поиграть с ней, она в долгу не останется. — Это будет рассказанная песня, — закусив губу, промолвила Мисаки. Чуть поерзала на коленях у мужчины, устраиваясь поудобней и заставляя того изрядно напрячься. От бдительного взгляда бывшего президента студсовета не укрылось то обстоятельство, что Такуми не убрал руки с ее бедер, даже наоборот — сжал сильнее, словно боялся, что она уйдет. Бояться блондину было чего — Миса сидела почти вплотную к паху и, ерзая, возбуждала его до тесноты в брюках. Один раз этим днем его уже обломали, он не позволит этому случиться еще раз. — Древние девы, — на ум бывшей Аюдзаве пришла песня популярной металл-группы, которую постоянно крутили на радио и в магазинах, — Вы танцуете в мимолетном сне. Такуми пристально следил за брюнеткой: как она облизывает губы, прикрывает глаза, вспоминая слова. Она выбрала достаточно безобидную по тексту и смыслу песню, но ее голос был чувственным, обещающим. И даже в растянутом свитере ей удавалось выглядеть невероятно сексуальной и соблазнительной. Миса отвела глаза в сторону — прямой зрительный контакт с Усуи всегда смущал ее и вгонял в краску. Мужчина воспользовался этим моментом и припал к ее шее, накрывая губами пульсирующую венку. Брюнетка вздрогнула от неожиданности; для верности, чтобы Мисаки не отпрянула от него, Такуми обхватил ее за талию, ладонью надавливая на спину. Фактически, она оказалась в ловушке из объятий мужа. — Прошли тысячи… — женщина прерывисто выдохнула от нового поцелуя. Мысли начинали путаться, а строки, которые она знала наизусть, — распадаться на отдельные слова. — Тысячи лет… А вы живы по сей день… Распевки хватит? — с надеждой спросила женщина; выносить эту сладкую муку было невыносимо. Это было нечестно — почему Усуи можно ее изводить, а ей — нельзя? Мисаки потянулась было к Такуми, чтобы поцеловать или поставить ответный засос ему на шее, но тот отпрянул назад, упираясь в спинку дивана, и предостерегающе погрозил пальцем. — Ну уж нет, Усуи Мисаки, — отказал блондин, попутно перехватывая руки Мисы — она как раз хотела обхватить его лицо и поцеловать. Бывшая Аюдзава уже сегодня выступила в роли мучительницы, теперь настала его очередь. — Рассказывайте до конца с припевом. Брюнетка вздохнула и отодвинулась назад, в отместку несколько раз качнув бедрами, заставляя Такуми сильнее стиснуть зубы. Мужчина в ответ оставил влажный след на яренной ямочке женщины и слегка прикусил шею возле уха — надавил на ее два особенно чувствительных места. Миса уже было задумалась над новым витком мести, но потом поняла, что чем быстрее расскажет стихотворение, тем быстрее сможет перейти в настоящее наступление. — Ах, все хорошо. Женщины всегда — актрисы. Мы не обманываем… Такуми, я не помню, — Мисаки почти всхлипнула, когда блондин проник ей под свитер и коснулся живота, нежно поглаживая его. — Вспоминай, — прошептал блондин, цепляя застежку бюстгальтера, что весьма кстати оказалась спереди. Щелчок — чашечки были распахнуты, и мужская ладонь незамедлительно накрыла полушарие груди. — Не обманываем как лисички, мы просто похожи на них… Ах! — Мисаки не смогла сдержать стона и уткнулась лбом в плечо мужа. Он сжимал ее грудь, гладил самыми кончиками пальцев, в то же время целовал ключицы и шею, покусывал плечи, сводя этими действиями ее с ума. Такуми повел плечом, призывая женщину рассказать стихотворение до конца. Пару минут она смотрела ему в глаза, пытаясь в одном лишь взгляде донести, что вовсе необязательно продолжать, а лучше заняться тем, о чем они вдвоем думают и мечтают уже целый день. Но мужчина был непреклонен и, игнорируя умоляющий взгляд Мисаки, уткнулся носом ей в шею. — Ах, девушки всё больше становятся похожи на идеальных женщин, — брюнетка цеплялась за остатки разума и за плечи Усуи. Это было единственным исключением из общих негласных правил неприкосновенности персоны мужчины на время рассказа. — С улыбкой на лице, плачем в глубине души, Мы говорим все нормально и никогда не показываем наши слезы. — Умница, — улыбнулся Такуми и притянул за подбородок лицо Мисы к себе для поцелуя. Брюнетка жадно впилась в его губы, кусая почти до крови и оттягивая нижнюю губу. Мужчина зашипел сквозь поцелуй, но больше от удовольствия — ему нравилось, когда Мисаки проявляла инициативу и на короткое время перехватывала доминирующую роль. — Теперь твоя очередь, Усуи Такуми, — заметив, что блондин как-то по-хитрому улыбается, Мисаки приподняла бровь: — Я сказала что-то не так? — Мне не нужны стихи и песни, чтобы получить свой подарок, — прошептал мужчина ей в самые губы; Миса чувствовала его горячее дыхание на своей коже. — Ты — мой подарок, который я могу взять когда захочу. Брюнетка даже не думала возражать этому заявлению, хотя раньше могла бы из-за подобного собственнического настроения устроить скандал; не думала возражать, потому что Усуи накрыл ее губы своими, углубляя поцелуй, толкаясь языком ей в рот, и мир словно бы отключился. Слишком горячо, слишком страстно; Такуми не позволял ей отстраниться даже на глоток кислорода. Ее вдохи приходились на новые поцелуи, а выдохи вырывались стонами. Запустив пальцы в пушистую шевелюру мужа, Миса сжимала их у корней и оттягивала; в ответ на это напор со стороны мужчины становился еще сильнее. Он не отпускал ее ни на минуту, сжимая женские бедра или просто поглаживая Мисаки по спине. В какой-то момент одна рука Усуи легла ей на затылок, а второй он обхватил ее за талию и, не разрывая очередного поцелуя, уложил на ковер. Оказавшись в подвешенном состоянии на несколько мгновений, Миса обвила талию мужчины ногами, скрещивая их у поясницы. Чувствуя, что Такуми уже достаточно возбужден, а учитывая предыдущие обломы и длительное воздержание — находится на пределе, она простонала ему в губы, выказывая свое не меньшее нетерпение. Потребность быть еще ближе, отдаваться и принадлежать друг другу бешеным пульсом отдавала в висок. Блондин нехотя оторвался от Мисаки, с удовольствием отмечая ее сбитое дыхание и опухшие губы, и рывком стянул с себя футболку-поло, откидывая в сторону. Следом за ней полетел свитер брюнетки; Миса нехотя опустила ноги, позволяя снять с себя легинсы, и сама потянула за резинку домашних брюк мужа. Стоило им остаться в одном нижнем белье, как женщина обхватила Такуми за шею, привлекая обратно к себе, целуя его в губы, скулы и все, до чего могла дотянуться. Легкими поцелуями блондин покрывал ее шею и ключицы; ранее поставленные засосы вспыхивали ярче, рядом с ними появлялись новые. Две части магнитной застежки бюстгальтера успели за это время соединиться. Усуи, совсем недавно расстегнувший верх кружевного комплекта нижнего белья, был даже разозлен, и это некое подобие сопротивления раззадорило его еще больше. Он чуть ли не разорвал лиф, как делал до этого не один раз, но Миса вовремя приподнялась на локтях, помогая мужчине избавиться от лишнего предмета гардероба. Сладостная истома наполняла тело Мисаки. Сквозь прикрытые веки она наблюдала за движениями блондина; яркие огоньки гирлянд переливались на их телах, являясь единственным источником света в этот момент. Ворс ковра натирал кожу, и она была почти уверена, что завтра придется лечить раздражение, но те приятные ощущения, которые дарил Усуи, целуя, прикусывая и облизывая соски, сжимая поочередно полушария груди… Они того стоили. Губы Такуми исследовали каждый уголок ее тела, почти взрывая сознание поцелуями в живот и вызывая дрожь по всему телу, прикасаясь к ребрам. Блондин избавил их обоих от последних деталей нижнего белья и, проведя пальцами по внутренней стороне бедра, коснулся клитора, слегка надавливая на него. — А может мне непослушную Аюдзаву отправить в душ напряжение снимать? — Мисаки дернулась и, не сдерживаясь, застонала, когда мужчина ввел в нее указательный палец. Довольно улыбаясь, Такуми добавил еще один палец и ввел их глубже, слегка надавливая подушечками изнутри. — Так… нечестно… — всхлипнула брюнетка и инстинктивно качнула бедрами навстречу, когда пальцы Усуи замерли в ней. — Но ты же меня отправила в душ несколько часов назад, — под разочарованный стон женщины Такуми убрал пальцы, тут же нависая над Мисой и резко толкаясь внутрь. — Не переживай, я никогда не поступлю так жестоко со своей горничной. Мисаки прогнулась навстречу мужчине, царапая ему спину и закусывая нижнюю губу до крови. Первые толчки были быстрые, грубые, резкие — он был опьянен близостью, забыл обо всем, сошел с ума и потерял остатки разума, лишь оказавшись в ней — горячей, влажной, желанной и желающей его. Господи-сколько-времени-они-нормально-не-занимались-сексом, если у него такая реакция. Лишь спустя несколько мгновений Такуми сумел взять себя в руки, замедляя темп движений, — это же, в конце концов, не первый раз школьника-малолетки, кончающего от одного ощущения, как внутренние мышцы обхватывают достоинство. Блондин уткнулся носом в шею Мисы, сводя начальный быстрый ритм на более плавный, но не менее интенсивный. Каждый толчок отзывался в женщине стонами, которые становилось сдерживать все трудней; Такуми впился в губы брюнетки, позволяя громким звукам раствориться у себя в горле. Страсть пульсировала в каждой венке, полыхала пожаром во всем теле. Мисаки двигалась навстречу мужчине, подстраиваясь под его ритм. Ее руки бродили по его спине, с силой обхватывая плечи или попросту царапая кожу. Усуи с силой сжимал ее бедра, удерживая максимально близко к себе, словно стремясь слиться с ней, и ей хотелось ответить чем-то похожим. Женские ладони скользнули ниже с намерением сжать ягодицы мужчины, но очередное движение было неожиданно резким, отчего изначальная задумка Мисы вышла смачным шлепком. — Быстрее, — рвано выдохнула Мисаки, чувствуя, что уже близка к разрядке. Усуи послушно исполнил ее пожелание, обхватывая за бедра и закидывая ее ноги себе на талию. Толчки стали глубже, резче, быстрее, — брюнетка явственно ощущала пульсацию внутри. Последнее движение — Такуми застонал от ощущения впившихся в спину женских ногтей и кончил, заваливаясь на Мису, чувствуя, как ее сотрясает от оргазма. В голову Усуи пришла мысль, что они с супругой уже давно не начинали праздновать Рождество так необычно. И уже прошло много времени с последнего раза, когда они занимались любовью на ковре. Кажется, тогда Миса была сверху… Такуми приподнялся на локтях, чувствуя, что опять возбужден, и отчетливо понимая, что одного раза ему мало. Взглядом мужчина встретился с глазами Мисаки, уже восстановившейся и с улыбкой наблюдавшей за ним, — ни капли усталости, в них светилось желание и похоть. Блондин усмехнулся, понимая все без слов. — Предлагаю продолжить в спальне, — в ответ на это женщина лишь обхватила лицо Такуми, целуя взасос в покрасневшие губы.

***

— And Iʼm feeling good, — нараспев хрипло протянул Такуми, наблюдая за тем, как Мисаки пытается отдышаться: вот она жадно ловит воздух ртом, а грудь тяжело вздымается в такт выдохам, а затем дыхание восстанавливается, и женщина последний раз шумно выдыхает в тишину комнаты. — So am I, — усмехнулась брюнетка, переворачиваясь со спины на живот и прижимаясь лбом к плечу мужа. В глаза бросились кровавые полосы, рассекавшие спину Усуи. Бывшая Аюдзава вздохнула — опять она не рассчитала и перестаралась в выражении своей страсти. Она осторожно дотронулась до одной из царапин и подула на нее; со стороны блондина послышалось приглушенное шипение, и Миса убрала руку. Не зная, чем сможет еще помочь в этой ситуации — до утра встать и пойти за перекисью и ватой сил точно не хватит — Мисаки нежно поцеловала расцарапанную кожу. Такуми резко перевернулся — Ками, что же она творит, знает же, что лопатки его слабое место — и притянул брюнетку к себе. Мужчина на мгновение задумался, продолжить ли им занятия любовью или он обойдется поцелуем; Миса улыбнулась задумчивому лицу Усуи и поправила прилипшую ко лбу челку, вместе с этим проводя кончиками пальцев по недавно начавшим появляться морщинкам. Она выглядела такой нежной в этот момент, настолько раскрытой для него, и полностью принадлежала ему. На плечах и шее алели засосы, и от прикосновений к бедрам брюнетка немного морщилась — значит там опять остались синяки. Но Мисаки улыбалась и гладила его по щеке, и переплетала свои ноги с его и смотрела на него своими прекрасными карими глазами с такой любовью и обожанием, что у Такуми защемило сердце. Подавшись вперед, он легко поцеловал ее, пытаясь в простом соприкосновении губ передать, как же сильно он ее любит. — Не увлекайся, — с трудом подавила зевок Мисаки; кончики носов мужчины и женщины соприкоснулись. — Иначе дети будут праздновать Рождество завтра в одиночестве, пока мы будем отсыпаться. — Не буду, — Усуи привлек брюнетку ближе к себе, обнимая за талию; голова Мисы склонилась ему на плечо, а женская ладонь легла на грудь. Она всегда засыпала так: заключенная в объятия, прижимаясь к любимому мужчине всем своим телом, уткнувшись ему в шею. Вот и в этот раз, не прошло и пятнадцати минут, как женщина мирно сопела, утомленная не только приготовлениями к празднику, но и долгожданным страстным рождественским сексом, однако довольная и счастливая. Подождав для верности еще несколько минут, Такуми осторожно подложил под голову Мисаки вместо себя подушку и, вынырнув из-под ее руки, заботливо укрыл одеялом. Легко, стараясь не потревожить любимую, мужчина поцеловал ее в макушку и, предварительно надев чистые боксеры — мало ли, когда детям взбредет в голову выйти водички попить, — на цыпочках вышел из комнаты. У него еще было одно незаконченное дело. Первое, что увидел Такуми, зайдя в гостиную, — бюстгальтер Мисаки, который сейчас висел на елке: видимо, когда Усуи в порыве страсти отбрасывал ненужную одежду, данный предмет одежды в полете зацепился за ветку. В целом, картина выглядела вполне гармонично, но явно не для детских глаз, поэтому, сняв белье с праздничного дерева, мужчина положил его на подлокотник кресла: главное, потом не забыть забрать. Стараясь особо не шуметь, Такуми достал из-за спинки дивана большой пакет, который он успел перепрятать, чтобы в ответственный момент не перебудить весь дом. Присев в кресло и вздохнув, мужчина принялся разбираться мешок. Первой блондин достал одну из самых больших коробок, красиво оформленную накануне Мисаки. На красной подарочной бумаге золотым фломастером было красиво написано имя будущего обладателя — Микуру. Практически каждый год маленькая принцесса Усуи получает самый объемный подарок. Такуми точно не знал, что лежит в коробке — они с Мисой обсуждали, что малышка положила глаз на платьице, но его жена явно еще докупила куча всякой мелочи. Положив подарок под елку, Усуи принялся разбирать пакет дальше. Следующей он достал ничуть не не меньшую коробку, но уже в темно-зеленой обертке коробку. Усмехнувшись, Усуи вспомнил, как заворачивал, как пытался своим врачебным почерком читаемо вывести имя своего сына. Мужчина вспомнил, как они с женой выбирали ему подарок — еле бывшая Аюдзава вытащила своего муженька потом из детского магазина. Простите, но даже 30-летний мужчина остается в душе ребенком, особенно, когда он видит радиоуправляемую машинку… Дальше ему в руку попалась маленькая голубая коробочка, перевязанная темно-синей ленточкой. Покрутив ее и осмотрев со всех сторон, Такуми, немного поразмыслив, пришел в выводу, что это скорее его подарок. Поняв, что умирает от любопытства, ведь Мисаки тщательно хранила все в секрете, блондин потянул на ленточку. — Господи, Мисаки, — усмехнулся Такуми, сильнее сжимая в руке коробочку. Внутри лежали красивые серебряные запонки с небольшим бриллиантом. И они были как раз кстати — месяц назад он потерял одну, а на покупку новых не было времени. Закрыв коробочку и стараясь завязать как-до-этого-завязала-Мисаки, блондин отложил свой подарок. — Ну что ж, остался последний. И в «мешке Санты» оставалась коробка, в которой лежал подарок для ненаглядной Мисы-тян. Такуми вспомнил, как долго и тщательно выбирал ей подарок — оббегал множество магазинов нижнего белья в поисках идеального комплекта: то цвет не подходит, то слишком много кружев, то размер не тот. Прошло много обеденных перерывов, вечеров, прежде чем блондин нашел тот-самый-компект: кремовая ткань, ушитая кружевными черными цветами, должна была идеально подчеркивать фигуру, которая даже после двух родов не потеряла своей привлекательности. — Думаю, наша хозяюшка должна получить свой подарок персонально из рук Санты, — подытожил блондин. На самом деле, такой подарок надо открывать явно не в присутствии детей, и Усуи хотел насладиться первыми эмоциями его женушки, которая часто возмущалась, что после их занятий любовью ее белье из-за сильных рук мужчины превращается в тряпки. — Ой, точно, надо прибраться, — проговорил мужчина, вспоминая, что они с Мисаки начали предаваться любовным утехам еще на ковре в гостиной, а проснувшиеся Рин с Микуру вряд ли поймут, почему рядом со всеми подарками лежит мамин свитер и папины штаны. Собрав все разбросанные вещи и поняв, что в порыве страсти он бы явно поставил очередной рекорд по метанию предметов, Такуми забрал бюстгальтер Мисаки и покинул комнату. Усуи вернулся в спальню, аккуратно прикрывая за собой дверь. Положил коробочку с подарком на прикроватную тумбочку и проскользнул под одеяло к Мисе. Брюнетка беспокойно заворочалась, потревоженная движением со стороны; мужчина подвинулся вплотную к ней, закидывая руку на талию, таким образом успокаивая, что это он и он рядом. Мисаки во сне повела плечами и, перехватив руку блондина, прижала себе к груди. Такуми, улыбнувшись, уткнулся носом ей в шею, позволяя глазам наконец сомкнуться. За окном бушевала настоящая снежная буря, но она никак не могла вторгнуться в маленький мирок семьи Усуи, наполненный счастьем. Рождество — волшебная пора чудес. А любовь — это возможность видеть чудо, невидимое для других. Вместо послесловия — Ну и что тебе Санта принес на Рождество? — Сакура наконец окончила свой долгий рассказ о том, как они отпраздновали праздник с Кугой и теперь ожидала такой же истории от своей школьной подруги. Мисаки даже через телефон чувствовала, как та сгорает от любопытства. — Кучу новых засосов на шею, — усмехнулась брюнетка, инстинктивно поглаживая покрасневшую после ночи 25 декабря кожу. The end.