До заката,мой друг,до заката

      Пальцы Моцарта, неимоверно горячие и длинные, заскользили по рукаву рубашки к запястью, крепко охватывая его и недвусмысленно намекая на то, как именно блондин планирует провести ближайшие пару часов. Все бы хорошо, однако…       — Месье Моцарт, вы меня слушаете? — подозрительно вежливо спросил Розенберг, сидящий за столом напротив нас.       — Да, разумеется, — одарил нервно стучащего по дереву пальцами мужчину несколько кривоватой улыбкой Вольфганг. Я невольно затаил дыхание — слишком хорошо знал, в каких случаях он ТАК улыбается и что после этого обычно следует.       Мой расчет оказался верным. Ладонь музыканта легла уже на ногу и настойчиво прошлась по ней до бедра, ненавязчиво надавливая в области паха. Я скрипнул зубами и выразительно глянул на бесстыдника. Он даже не смотрел в мою сторону! Глядел куда-то в окно, легкомысленно соглашаясь с воспрянувшим духом Розенбергом, и мило хлопал ресницами. Как будто это не его рука сейчас настойчиво переплетает пальцы с моими и не его нога прижата к моей так, что мне становится неловко.       Обжигающее дыхание на шее заставило меня оцепенеть и сжать руку маэстро так, что он едва заметно с укором усмехнулся — сделать больно ему было довольно сложно, но вот у меня, видимо, получилось.       — Моцарт, что вы делаете?! — мгновенная реакция нашего общего знакомого не заставила себя долго ждать.       — Сальери, вам плохо? Вы так побледнели… — не обращая на него ровно никакого внимания, взволнованно спросил Моцарт, склоняясь ближе ко мне, мягко массируя уже натянувшуюся ткань штанов. Он так преданно заглядывал в мои глаза, с таким трепетом прикасался другой рукой к моему лбу, что я сначала заподозрил себя в очередном схождении с ума, но нет — повернув голову так, чтобы встревоженно подскакивающему на месте Розенбергу не было видно, музыкант быстро облизнул губы, и я, не выдержав, тихо простонал, наплевав на обстоятельства. Невозможно оставаться спокойным, когда на тебя так смотрят и такое делают.       — Господи, ему совсем плохо! — драматично заламывая руки, вскрикнул Моцарт, вскакивая с места и ненадолго оставляя меня в покое. Я украдкой вздохнул с облегчением — я хоть и привык к выходкам Вольфганга, но все же не ожидал, что он вот так, за столом, во время обсуждения его собственной музыки, между прочим, начнет…       — О, молю вас, благороднейший, только вы можете спасти маэстро Сальери! — тем временем гений не терял времени — он уже встал на колени перед ошалевшим от такого счастья советником и теперь едва ли не рыдал. — Я много слышал о вашем таланте лекаря! Вы же собственноручно вылечили своего хомяка! Только вы в силах исцелить нашего друга!       — Но у меня нет и никогда не было хомяка! — насторожился тот, с недоверием глядя на немного перебравшего с эмоциями Моцарта.       — Ах, это все такие пустяки! Я верю, что вы способны… — начал было он, но был прерван уже мною — я не каменный все же, и ждать, пока он его наконец сплавит… нет уж, увольте!       — Розенберг… я… ах! Мне нужна ваша… помощь, — выдохнул я, вкладывая в эту двусмысленную фразу все нетерпение и возбуждение, терзавшее меня уже добрые десять минут. Тот покраснел, побледнел и моментально испарился.       Блондин нахмурился, встал с колен и, подойдя, взял меня за подбородок.       — С каких это пор ты разговариваешь с ним таким тоном? — глядя прямо в глаза, от чего у меня едва не сбилось дыхание.       — С тех самых, как ты становишься на колени перед кем-то, кроме меня.       — Так это была ревность? — мягко улыбнувшись, Моцарт большим пальцем провел по моей скуле, подбираясь к губам.       — Разумеется. Всегда ревновал тебя к нему, — не удержавшись, фыркнул я. — Ты на него так смотришь, что аж завидки берут.       — И это говорит человек, который едва не довел его до инфаркта своим полунагим видом! — болтать-то Моцарт болтал, но про «дело» не забыл. Меня медленно оттеснили к окну, причем, кажется, намеренно.       — По твоей милости, между прочим, — напомнил я, уворачиваясь от легкого поцелуя в висок и замечая, с какой ловкостью меня избавляли от нижней части одежды. Знаю я, чем это закончится! Прямо тут меня и распнет, если можно так выразиться. И ведь обязательно кого-то черти принесут на самом интересном моменте!       — Вольфганг, нам будет лучше заняться этим у себя, — деликатно кашлянул я, скрывая за этим медленно, но верно пробивающуюся в голосе дрожь. — У нас шикарная кровать, все удобно, спокойно, ти… — меня грубо прервали — любовник охватил мою плоть губами и сделал пару быстрых движений, напрочь лишая меня возможности говорить. Мучительно медленно он провел языком по стволу, пару раз аккуратно, но все же весьма чувствительно прикусывая нежную кожицу и неожиданно вобрал его в себя полностью. Задохнувшись, я облокотился о подоконник — ноги уже подумывали о том, что стоять мне вовсе не обязательно и вообще на полу удобнее.       Что и говорить — музыкант полностью отдавался процессу, лишь изредка отрываясь для короткой передышки, но тогда в дело шли те самые длинные, прекрасные абсолютно во всем пальцы, и я, право, не знал, что мне нравилось больше.       «Талантливый человек талантлив во всем, очевидно», — решила какая-то отдаленная часть мозга — основная думать о чем-либо, кроме гения и того, что он делает, просто отказывалась. Но что радовало больше всего — он молчал! Блаженные минуты тишины! Мои стоны и довольно пошлые звуки не в счет, разумеется, такой шум я готов слушать намного чаще и дольше.       Так продолжалось довольно долго. А может, и наоборот — настолько мало, что невозможно описать. Мне было слишком хорошо, чтобы следить за временем, а спросить у блондина я не мог, не хотел и даже не думал. Во-первых, не ответит по весьма понятной и похвальной причине — занят рот, а во-вторых… да боже мой, мне было плевать на это! Дикое удовольствие, давно растекшееся по всему телу и теперь мечущееся внутри, искало выход и находило в стонах, резких непроизвольных толчках, судорожном сжатии деревянного подоконника, а позже — и в боли от врезавшихся в ладони собственных ногтей. Я не выдержал только тогда, когда почувствовал знакомую заполненность и ощутил, как спина сама прогибается, руки самовольно блуждают по телу гения, в избытке чувств оставляя длинные красные полосы на открытых участках кожи и синяки, которые он обнаружит, только когда снимет рубашку. Снова будет вертеться перед зеркалом, возмущаясь, но на самом деле гордясь отметками.       Спустя полчаса я уже устало отвечал на поцелуи музыканта, который как-раз таки не устал совершенно. Откуда у него столько энергии берется?! Или я сдаю обороты?       — Вольфганг, ты не поверишь, но я хочу спать, — улыбнулся в ответ на поцелуй в плечо.       — Возраст дает о себе знать, маэстро? — ехидно хмыкнул наглец, не прекращая вдавливать меня в стену.       — А ну, цыц! — нахмурился я, кусая его за неосмотрительно подставленное ухо и замер. Моцарт всхлипнул, но не от боли или обиды, нет. Это был совершенно иной всхлип. Рваный, глубокий, с неясным придыханием.       Не веря себе, я медленно провел губами по контуру ушка, остановился на мочке, слегка прикусил ее. Стон, который практически невозможно было вырвать из уст упрямого блондина, прозвучал особенно громко и переливчато.       — Вольфганг!.. — я восхищенно посмотрел на него, провел ладонью по щеке и нервно облизнул губы.       — Я уже… дьявол! — гений попытался огрызнуться, но теперь я знал, как заставить его замолчать.       — Не совсем, мон амур, — кончиком языка прошелся от скулы до мочки уха, намеренно ее прикусывая. — Я не дьявол, я только учусь, но будь спокоен — я не пропущу ни одного урока, — накрывая губы своими и с удовольствием ловя новый стон, шедший из самых потаенных глубин музыканта.       — Очень на это надеюсь, — у блондина хватило сил усмехнуться и толкнуться пахом мне навстречу.       — Вызов принят!