just the two of us

Если бы Сынчоль был писателем, он написал бы роман длиною в тысячи страниц о своей любви к Джонхану. Он бы рассказал вам о каждой мелочи в своем парне; не скрывая ничего, перечислил бы все, что заставляет его сердце пропускать удары, сколько бы времени ни прошло. Тщательно подбирая слова, он описал бы те утра, когда они встают слишком рано, измотанные работой и недосыпом, и от вида уставшего Джонхана у Сынчоля что-то виновато сжимается внутри, и те утра, когда они, никуда не спеша, просыпаются рядом друг с другом, даря сонные ленивые поцелуи и вместе думая лишь о том, что хотели бы проводить так все утра до конца своей жизни. Он позволил бы вам своими глазами увидеть красоту Джонхана. Его прекрасные длинные волосы, удивительно мягкие, несмотря на всю краску. Искрящиеся добротой глаза, от которых невозможно отвести взгляд, стоит посмотреть всего раз. Изящные руки с тонкими пальцами, которые так приятно сжимать в своей ладони, зная, что ничто на свете не заставит их отпустить. И, конечно же, его ангельская улыбка, наполненная такой теплотой и нежностью, что позволяют раствориться в них, отложив на время все проблемы и заботы. Он посвятил бы целую главу — или даже несколько — рассказу о его голосе. Тому, как он, будучи всего раз услышанным, надолго остается в мыслях. Голос Джонхана нежный, убаюкивающий — совсем такой же, как и сам парень. Сынчоль всегда жалеет о том, как мало строчек достается его парню в песнях, он хочет, чтобы каждый в этом мире услышал и, несомненно, заслуженно высоко оценил вокал Джонхана. Сынчоль, в то же время, рад тому, что он — единственный, кто может слушать этот голос вечно, когда только захочет. Джонхан поет для него, раскрывает душу, освещает каждый ее уголок и, ничего не скрывая, рассказывает о своих чувствах. Губы Сынчоля расплываются в наполненной любовью улыбке, а внутри у него распускаются цветы. Уголки его губ опустились бы вниз, когда он писал бы о ссорах с Джонханом. Он чувствовал себя разбитым и опустошенным после каждой из них. Они оставляли свои отвратительные следы на его сердце, раны, которые отказывались затягиваться без помощи лекарств. А лекарство находилось практически сразу же, и состояло оно из рук Джонхана, сжимающих его ладони, и губ Джонхана, что оставляли поцелуи на его щеках и губах, и голоса Джонхана, что раз за разом просил прощения. Раны Сынчоля затягивались, лучшее лекарство зашивало их нитями любви, каким-то образом волшебно исцеляющими. Он больше не чувствовал себя разбитым и опустошенным. Он снова был любимым. Сынчоль повторял бы кучу раз, как благодарен судьбе за Джонхана. Он искренне верит, что никто другой не сможет занять место этого парня: тот будет вечно храниться в сердце Сынчоля, своим светом затмевая всех других. Он припомнил бы сотни моментов, когда считал, что недостоин такого сокровища, как Джонхан, и столько же моментов, когда Джонхан убеждал его в обратном. Он сказал бы, что любит Джонхана ни за что, но вместе с тем за все на свете. Ему никогда не нравились слова вроде «вечно» или «навсегда», и он боится окончания того, что делает его столь счастливым. Джонхан же заставляет его забыть об этом, одаряя его своей любовью, накрывая с головой, так, что нет шансов выбраться — а Сынчоль и не против. Он раскрыл бы вам все моменты до единого, и его роман оказался бы нескончаемым. Только вот Сынчоль — не писатель. Тем не менее, сейчас, сидя в два часа ночи в студии, он вглядывается в написанные к новой песне слова и в каждой строчке видит отголоски своей любви к Джонхану. Он тщательно выводит одно слово за другим, сминает и выбрасывает листы, на которых его чувства выражены недостаточно хорошо, и пытается снова. Отшлифовывая текст до блеска, он словно вырывает из груди свое сердце, обнажая свои эмоции перед всем миром, зная, что, на самом деле, всего один человек из всех них поймет истинный смысл его слов. Ну и пусть. Сынчолю этого всегда будет более, чем достаточно. «Ты и я — мы вечны. Не верь тому, что первая любовь не бывает настоящей.»*