Беспрекословно

У него отчего-то было отвратительное настроение. Хотя нет, не так: он знал, почему настроение настолько паршивое, что хочется выть, как вшивой дворняге, когда заедают блохи и когти на лапах то и дело задевают разодранные раны на ушах. Он также тихо стонет, зарываясь в ворохе одеяла и тихо, практически не слышно, утробно, только самому себе, чтобы не дай бог снующие неподалеку, практически вездесущие насекомые случайно не услышали самое заветное имя. Бэкхён трет до красноты уставшие глаза и все-таки вылезает из теплого убежища, не примирительно теплого для знойного и слишком влажного корейского лета, дающего о себе знать даже ночью. Он садится на постели и задыхается то ли от неизбежно настигающей тоски, то ли от раздирающего пусть и душного, но все же более свежего воздуха. Темноволосый дышит спокойно, уже. Просто потому, что теперь нет смысла делать что-то еще. Надежды на встречу тают так же быстро, как удаляется от его уха пролетающий мимо комар, и Бэкхён думает лишь мгновение о том, что нужно было бы что-то с этим сделать, а после переключается на все те же треплющие его настроение мысли. Он вспоминает свой последний секс с каким-то долговязым парнем в тот день, когда его оставил одного Пак Чанёль, обычно больше напоминавший клещ, цепляющийся своими сильными шершавыми ладонями и высасывающий жизненные силы. От своих мыслей Бэкхён нервно усмехается: сравнения с насекомыми в неимоверно душной комнате не хотели его оставлять, да и плевать. Потому что он скучает, а его темные волосы склеиваются в локоны и влажнеют от жары, влажнеют без разрешения. Бэкхён провалился по всем направлениям. Бэкхён завалил экзамены, отабгрейдил отношения с семьей до уровня «звонит раз в месяц» и провалился на все 120% в отношениях из-за чертового алкоголя и секса на дорожку перед вызовом такси из какой-то вонючей забегаловки в Итэвоне, где даже через двести лет не выветрится запах сырого мяса и жареной курицы, запах потных заспиртованных местных клиентов. Он помнит, хотя и не очень хочется, все те движения, все настойчивые и слегка наглые касания, которые все равно не доставляют, потому что не от того человека, потому что в жизни Бэкхёна был только один человек, чьи руки заставляли прогибаться с самоотдачей, до хрустящих суставов и костей. Даже когда Бён был сверху, удерживая тело под собой, не позволяя свободно двигаться; даже когда Чан делал всё, как хотел Бэкхён — Пак все равно доминировал, подчинял и Бэкхён чувствовал эту доверительную черту спокойствия. Чувствовал только, когда его самого натягивал Пак или вот так, когда сам вбивался в тело Чанёля в те редкие ночи, когда Пака клинило, как от замыкания электропроводки. Ритм беспрекословного подчинения. Беспрекословность — это то, что в их отношениях Чанёль наверняка считал основой. Бэкхён должен был подчиняться, да, в общем-то, парень и не был против, потому что, давно надо было признаться, часто Чанёля не было рядом, когда приходилось принимать решения. Он скорее заходил временами, чем жил вместе с Бэком, потому даже если бы Бён, когда тело блядски скучало по Чану, и захотел бы отыскать в вещах запах Пака, он бы не смог, потому что темноволосый провалился по всем фронтам. Иногда, в какие-то особые дни Чанёлю нравилось приходить к нему с бутылкой подаренного кем-то не слишком хорошего виски и парой пачек сигарет, которые Бён потом все равно выкидывал на помойку. Он садился к Бэку на постель, совсем рядом, так что сейчас при воспоминании парень непроизвольно подвинулся, чтобы освободить больше места, потому что у Пака, хотя и тощая задница, но садился-то он слишком близко, подгибая неприлично длинные ноги под себя. Когда они сидели так, Бён, принюхиваясь, как сука к хозяину, мог чувствовать легкий, но по-прежнему приторный запах парфюма Пака, потому что сквозняк. И все же чаще его перебивали какие-то посторонние запахи: девушек, жареной свинины и алкоголя. И Бэк морщил нос, упрашивая прикрыть окно, которое никто и никогда не закрывал, потому что: — Не хочу вставать, ты теплый, — но теперь Бэкхёна тошнит от этой фразы, как от того самого подарочного виски, и он, не раздумывая слишком долго, встает с постели, чтобы закрыть окно в первый и наверняка уже не в последний раз. Парень выглядывает в окно, смотрит на темную, слегка освещенную дорогу и ищет силуэт Пака, пусть он даже будет не один, а пьяный в компании девушек и парней или с водителем такси. Просто пусть он там будет, но, увы, его нет. И Бён раздирает кожу на руке, чувствуя, насколько сильно она чешется. Комариный укус заставляет его все больше погружаться в себя. Он сравнивает себя с людьми, зараженными какой-то болячкой, потому что не бывает настолько тупых идиотов, настолько привязывающихся людей. Так, на худой конец, не должно быть. А потом Бэкхён думает, что рехнулся, заразился, умер. Он вспоминает губы Пака. Нет, не так: он вспоминает язык Чанёля. То, как его язык, оставляющий влажные следы на чувствительной коже, двигался по телу Бэкхёна, как он обменивался вязкой слюной с его языком. Он вспоминал, как Пак пытался оттянуть темноволосого за волосы, когда Бён с психу, со злости и от щекочущей нервы медлительности кусал парня, оставляя зубами болезненные синяки и чуть ли не до крови прокусывая кожу, сгрызая сейчас вместо этого свои собственные губы. Чувствуя приторный солоноватый привкус во рту, Бён клянется себе, что больше не будет кусаться, как бешеная псина, потому что «заразишь меня столбняком, Бён», потому что низкий бархатный смех по перепонкам не щекочет, потому что больно. Бэкхён падает на постель в смятое постельное, чувствуя все неровности под собой, а в голове: — На место, вшивая дворняга! — последние оскорбительные слова Чанёля перед уходом и хлопок дверью, который спустя столько времени все еще слышится в ушах. — Почему ты меня не любишь? — говорит Бэкхён шепотом, а самому хочется надавить себе на затылок и придушить, перекрывая терпкий, спертый воздух. Кто такое спрашивает у того, кого нет? Потому что даже когда Пак был рядом… — А ты смог бы, как я? — говорил ему не раз Бэкхён в те самые моменты, когда Пак после оргазма был согласен практически на все и практически со всем, но Чанёль даже тогда смотрел на Бёна с непониманием и, скептическим взглядом окидывая парня, уходил в душ. А сам Бэкхён сжимал зубы до боли и глубоко вздыхал от злости не в силах закричать, потому что Пак не хотел его слушать, отметая динамическое изменение их диалогов и доводя их до разряда: — Привет. У тебя все хорошо? — Да, отлично, ты тоже в порядке? Поедим лапши? И потом, уже после еды, они практически ничего не говорили, но где-то глубоко внутри клеток мозга Чанёля и своих туго натянутых нитей нервов Бэкхён все-таки хотел бы услышать ответ на вопрос: — А ты бы смог, как я? — спрашивает Бэкхён не уныло и пресно, не как обычно, потому что произносит эти слова самому себе в пустой комнате. — Нет, — слышит он в ответ так явственно, что хочется проклянуть себя и закинуть тело в котел к чертям. — Потому что ты не любишь, — говорит Бён, переворачиваясь, снова растирая свои глаза, немного почесывая укус комара и глядя даже такой омерзительно темной ночью в белый, словно трупного цвета, потолок, подыхающий от воняющей раскаленным асфальтом жары, как все. — Не потому, — говорит голосом Пака пустота. А кровать, словно бы вон там, с левой стороны, прогибается под чужим весом и Бён клянётся, что найдет припрятанный алкоголь, чтобы спать, не видя снов о Паке, или блевать всю ночь напролет до гремучего, подкатывающего кашля к самой глотке, не падающего в орущий от голода и желчи желудок. — Потому что ты Бэкхён, который всегда ждет. Я не такой. Но спасибо тебе за это. Спасибо, — слышится совсем тихо, когда Бэкхён практически засыпает, и легкий поцелуй в лоб, как покойнику, хотя хотелось бы, конечно, не так. С рассветом Бэкхён просыпается всё в том же дурном и слегка истеричном настроении. Он знает, почему оно такое. Парень проводит по разодранной руке, чувствует, как чешется уже начавшая заживать ранка и думает, решает, надеется. Хочется, чтобы галлюцинации стали правдой, а попойка в Итэвоне грязной ложью, шуткой проститутки из Ханама, которую он когда-то случайно подвозил до метро в такой же холодный дождь, как просроченное пиво в его холодильнике. Просто потому, что Пак Чанёль не появляется уже десять дней, может чуть больше. Он не стоит под окнами, не звонит и, может быть, уже выбросил ключи, потому что это не его стиль оставлять их Бёну после серьезных ссор. Но сегодня в комнате пахнет не как обычно, а легким парфюмом Пака, наверное, впервые не смешанным с тухлым запахом девок и блевотным перегаром. И Бэкхён облизывает губы, сглатывает и думает, решает, надеется. Потому что Чанёль был здесь, ведь Бэкхён и правда псина, которая обязательно дождется своего хозяина.