Двойственность

      Юнги сидит на лавочке на детской площадке и совсем не обращает внимания на беготню окружающих людей. Серое небо пенится пушистыми тучами, изредка освещая небо молниями. Громкие раскаты грома глушат музыку в наушниках.       Людская суета раздражает до дрожи. Они бегут, словно муравьи какие-то, быстрее прячутся от неминуемого, боясь холодных капель с неба. Кажется всё таким глупым, что рука непроизвольно тянется к карману за сигаретами.       Он поджигает кончик, втягивает в себя вязкий дым, не чувствуя и грамма успокоения, выдыхает с нескончаемо привычным потомком мыслей ни о чем. Курение — это не привычка, так, затянувшееся баловство. Настоящая вредная привычка Юнги — это Чимин со всем прилагающимся.       Образ лохматой яркой макушки сопровождается яркой молнией неподалеку и заканчивается громогласным громом, от которого на машинах сигнализации пищать начинают. Тут уже никакая музыка не спасает, хоть на всю врубай. Не спасает не только от сигнализации. Он тяжко выдыхает серый дым и отбрасывает бычок. Дурацкая трата денег.       Его мысли путаются вокруг одного человека постоянно, не давая и шанса на лишнее. О чем вообще речь, когда блокноты исписаны одним ярким юношей, способного вызвать легкую улыбку на губах мягким смехом? А он любит смеяться. Неважно, что ситуация не та, что люди смотрят косо, Пак смеётся. Так же сильно он смеётся и над своей неопределенностью. Так порой кажется.       Мин смотрит на хмурое небо, проглатывая ком с ощутимым привкусом горечи и ароматом сигарет. Потому что Чимин любит смотреть на молнии, но боится грома до внезапных криков, сопровождаемых трясучкой, ненавидит дождь, но смотрит на него не отрываясь через окно и выглядит завороженным.       А еще он Юнги любит, а встречается почему-то с Тэхёном.       Он поднимается с насиженного места только вместе с первыми сорвавшимися с неба каплями и бредет медленно до своей крохотной квартирки, которую сам же невольно с гробом сравнивает. Юнги не обращает внимания на прилипшую от ливня челку, на пропитанную одежду, продолжая медленно ступать по неровному асфальту, сравнивая свою жизнь с ним: такая же неаккуратная, с вмятинами оставленными событиями из прошлого. Ему Пака хочется в эту же категорию приписать, только он, к сожалению, до сих пор в настоящем.       Мин Юнги долбоебом конченным себя называет, но когда другие вторят ему это, то сразу срывается на людей. Правды от других он не принимает, понимает её по своему.       Его история с Пак Чимином начинается с общего Намджуна, у которого Чонгук в двоюродных братьях считается, а Пак за ним всюду хвостиком. Друзья, как же. Несколько лет знакомства — никаких конкретных изменений. А потом всё обрывается, потому что тот говорит, что он ему нужен. Юнги не привык верить людям, а Паку тем более. Тот никогда до конца понять не мог, что ему надо, поэтому, скинув всё на юношеский максимализм, оставляет неопределенность в их отношениях, ничего не давая взамен. Чимин сам делал, что ему заблагорассудится, приходя вновь и вновь, не давая оставаться одному и погрязнуть в своих мыслях, смысл которых иногда сам не улавливал.       Юнги надеялся, что все мысли о нем вскоре уйдут, так же как и Чимин, которому надоест общество незаинтересованного Мина. И наверное, надеется до сих пор.       По приходу домой, он тянет с себя промокшие вещи, оставляя их кучами по дому, открывает везде окна, потому что летний влажный воздух не дает задохнуться окончательно в тесноте своего мировоззрения, падает на постель и смотрит долго в потолок. — Пиздец, — констатирует он в темноту своей обители, выдыхая теплые клубы пара, вместе с осознанием ситуации.       Потому что не понимает, зачем говорить столько о своих чувствах, чтобы потом к другому уйти.       Ближе к обеду следующего дня он тащится в студию, вслушиваясь в биты родных песен. На улице адское пекло, а его изнутри морозит, потому что Пак нихуя не понимает. Он столько раз слушал его, говорил, что согласен, а теперь понятно, что даже не вдумывался в смысл, который был определенно вложен в большом количестве.       Он не смог понять скрытые намеки и в итоге слился, не видя весь спектр мыслей старшего.       Небольшая словесная перепалка с Намджуном входит в привычку. Тот активно пытается выбить хоть какие-то эмоции из Мина, но ему не до этого, у него музыка. И она, пожалуй, на первом месте, лидирует, оттесняя Чимина, спасая. Он в ней тонет, его накрывает связными словами и он этому не противится. Его тянет на дно, он пропадает там полностью и не хочет выходить из своей зоны комфорта.       Морозить начинает, когда видит на диване совсем недалеко от себя Чимина, который вдруг приперся просто так. Захотелось ему видите ли. — Хён! — восклицает он и улыбается обезоруживающе. Юнги кивает только и тянет наушники обратно на место.        Личный день сурка. Паку нравится смотреть на работающего Мина, а Юнги не нравится чувствовать шквал эмоций от одного взгляда на младшего. Это хуже любого цунами — кроет с головой и так, что сдаваться приходится мгновенно. Он не успевает возвести личные бетонные стены, а Пак пользуется, приходит завтра, послезавтра и так недели две подряд.       Юнги прячется в студии, как в своем маленьком мирке, потому что Чимин не видит никакой реакции и надолго не задерживается, у него же свиданки. Саркастические комментарии сдерживаются за зубами с удвоенной силой. Потому что ни разу он их с Тэхёном парой не видит вообще.       Вот Чонгук — совсем другая тема. Трудолюбивый парень, выполняющий всё без ошибок, не мельтешит перед глазами и так же не любит, когда Чимин наведывается, сверкая своей широкой улыбкой и яркой макушкой. У них с Тэхёном были отношения, полные всего, что должно быть между двумя. Только что-то пошло не так и теперь Чон смотрит на всех сквозь и чаще остальных делает вид, что всё прекрасно.       Юнги чувствует, что начинает заболевать. Постоянные дожди и ночные прогулки вместе с холодным ветром дают о себе знать, отчего от кашля чуть ли не пополам складывается, а голова совсем не соображает. Легкий туман и мысли совсем не беспокоят. Он больше боится не уложиться в сроки, болеть никак не входит в его планы.       Поэтому, когда он видит Чимина на лестничной площадке около своей квартиры, то сначала думает что всё — это галлюцинации на почве повышенной температуры. Только когда чувствует мягкость песочного тела, когда его прижимают к себе, то понимает, что ничерта не мираж это, а самая, что ни на есть реальность, которая жестоко бьет под дых. — Ты что здесь забыл? — хрипит пуще прежнего Юнги, отталкивая Пака, чтобы дверь открыть. — Тебе плохо было и я… — И ты сейчас съебешься.       Он не дает ему и шанса на то, чтобы проделать хоть маленькую брешь в его защите, которую он несколько дней старательно вокруг себя выстраивал. Но Пак привык к такому отношению, поэтому готов.       Чимин в который раз не слушает пререкания старшего, заходит самовольно в квартиру, спешит на кухню и жалуется, что ассортимент чая скудный. Юнги ничего не отвечает, ему хочется быстрее в постель. Но вот только у младшего планы совсем другие: он тянет его на кухню, заваривает чай, садится и делает вид, что старательно размешивает.       Мин окончательно на это плюет, открывает форточку, впуская спасительный воздух и закуривает, всматриваясь в сплошные ночные очертания немногих зданий неподалеку.       Он не хочет чувствовать, как к нему прижимается горячее тело, как между лопаток лбом упираются. Он не хочет, но противоречит сам себе. — Не надо губить, — тихо говорит Чимин, не отстраняясь. Мнет пальцами футболку на груди у старшего и двигаться не дает совершенно. Губы кривятся в привычной усмешке. — С чего бы? — Потому что не хочу видеть тебя таким.       Юнги вдыхает горький дым, в который раз раздражаясь от того, что сигареты не помогают мыслить здраво. — Ты меня таким сделал, — на выдохе заключает он, чувствуя, как младший жмется сильнее.       Ему не хочется всего этого говорить, так же, как и чувствовать себя виноватым. Чувствуя, как Чимина трясет, слыша, как он старается дышать размеренно, Мин понимает, как жестоко поступает. Пак — это ребёнок во плоти, не готовый к серьезности совершенно, чтобы он там ни говорил. Он ему правду показывает в истинном виде, без розовых очков, чтобы полностью вкусил реальность.       Но в какой-то момент он сам начинает вкушать. Только вкус медовых губ и ничуть не противится, а наоборот — к себе жмет ближе, делает то, что так давно хотел, не понимая, как вообще смог.       Он чувствует всего Чимина так, как давно хотел. Как не позволял себе до этого. Он доводит обоих до исступления, а комната заполняется громкими вздохами и частыми всхлипами вперемешку со стонами. Они срываются конкретно и по полной, заполняя всё тяжелым грузом ответственности о своих совершенных ошибках, только почему-то ни один не жалеет.       Он понимает, всё зря, потому что позже это приобретет иной смысл: заставить мыслить по-другому, выдыхать тяжелыми сгустками правду, чтобы без всяких намеков, чтобы Пак понял, как действует на Юнги.       Чтобы чувствовал, как тот изнутри заполняется чем-то темным.       Чтобы понял наконец хоть что-то.