Пирожки

Эдуард мирно сидел в гостиной СССР вместе с Латвией и Литвой. Последние два бурно обсуждали Россию. Эдуард, разгадывающий кроссворд, краем уха прислушивался к их разговору. — …Нет, ты представляешь, он снова заставил меня чистить двор, и это в такой-то мороз! Снегопад, а ему хоть — бы хны! Совершенно наплевательское отношение! Я же могу простудиться! – яро возмущался Торис. — А меня он сегодня отправил к Беларусии! И знаешь зачем? – тонкий голосок Латвии дрожал, но не от страха, как обычно, а от гнева, переполнявшего его. – Просто передать послание! И это во время, когда давным-давно существует почта! А ведь он знает, как я боюсь Натальи! Нарочно отправил! ... «Ну, всё как обычно. Они вновь поливают Россию грязью. Вон, Райвис, как раскраснелся, скоро станет похож на маленький помидор и не боится ведь, пока сидит тут, и с Торисом перемывает России косточки. Но стоит самому Брагинскому появиться рядом, то сразу замолкает, а глаза, в которых до этого горел яркий огонек, мигом потухают». Я вновь вернулся к кроссворду. Вписав пару слов, я вновь прислушался: в гостиной стало тихо. Слишком тихо. — В чем дело? – поправив очки, спросил я. — Эд-д-уард! – высоким голосом пропищал Латвия. — Хм? – я поднял голову и наткнулся взглядом на, Бог знает, как здесь появившегося Ивана. — Э-э, Россия-сан? Брагинский немного улыбнулся своей загадочной и пугающей улыбкой. — Эстония, — тихо начал русский, — у меня к тебе ма-а-аленькая просьба! — Какая же? – внимательно глядя на Ивана, я пытался понять, что он скажет. «Наверно пошлет к Украине, пытаться получить деньги за газ!» — Понимаешь, я хочу…пирожков. Я был немало удивлен этой просьбе, но выдавил из себя вопрос: — Э-э, с чем? — С мясом! – миролюбиво ответил Брагинский. Латвию и Литву передернуло от такого контраста между словами и интонацией. — Ну, хорошо. Я попробую… Не спеша, я пошел вон из комнаты, провожаемый тревожными взглядами Ториса и Райвиса. Уже прикрывая дверь, я успел заметить, что мой кроссворд находится в руках России. Стоя на кухне, я осознал, что русских пирожков я отродясь не ел и не готовил. Пришлось импровизировать. «Не звонить же ради этого Украине, верно?» «Так, эти пирожки внешне напоминают финские пиираки, даже звучит похоже, значит, и готовятся они схоже» — пришел я к логичному, на мой взгляд, выводу. Достав скалку, я принялся раскатывать тесто для будущих пирожков, параллельно пытаясь понять, почему именно пирожки? На ночь, тем более…Они же тяжелые!» Впрочем, Россию я никогда не понимал, слишком уж он был непредсказуем. Дошла очередь начинки. И вновь я в ступоре. — Из какого же мяса мне сделать фарш? – задумчиво протянул я, в недоумении почесывая затылок. Открыв холодильник, я обнаружил там лишь свежий кусок говядины. На верхней полке. Мясо, лежащее не в морозилке, уже потекло, грозя огурцам, лежащим ниже, оказаться в мясном соку. «Видимо Райвис ходил в магазин» — думал я, доставая несчастный кусок говядины. – «Зато вопрос решился сам собой». Прокрутив мясо, которое даже не пришлось размораживать, через большую советскую мясорубку, гордо поблескивающую своей нержавейкой, и, посыпав фарш специями, я приступил, к пожалуй, самому интересному этапу приготовления: заворачиванию мяса в тесто. Недолго думая, я не жалея положил фарш в середку кружка из теста, и принялся придавать моим русско-эстонским горе-пирожкам миндалевидную форму. И вот первый образец готов. Я придирчиво осмотрел свое творение: — Мда-а-а… Пирожок получился неизвестной ранее человечеству формы, и из него проглядывал фарш. «Чтож, ладно. Попробуем иначе…» С еще большим остервенением я принялся закрывать все дыры в пирожке. Кое-как проделав это, я снова оглядел свою стряпню: теперь пирожок был квадратным. «Пускай, зато не разваливается» — справедливо решил я. Следующие пирожки лепились быстрее, и вскоре, исчерпав запасы фарша, я уже ставил пирожки в духовку. Устало сев на табурет, и откинув голову назад, я прислонился к холодной стене. За окном громко выл ветер. Январь. На улице странное сочетание сильной метели и темной, беззвездной ночи. Ничего не видно. Только снег, бешено кружившийся в сумасшедшем танце зимы. «Интересно, что сейчас делает Россия?» Взгляд синих глаз эстонца попал на часы, висевшие напротив. «Одиннадцать вечера.… Весь нормальный советский народ в это время уже спит. Но можно ли отнести Брагинского к этим «нормальным» людям? Нет, я не про психическое расстройство, а в общем. Ммм, наверное можно. Он такой же, как и мы человек, испытывающий тоже, что и все остальные… Голос в голове неспешно осудил меня: Эдуард, Эдуард.…До чего ты дошел? Сидишь тут ночью, готовишь пирожки и оправдываешь Брагинского.…Не иначе Земля поменяла полюса…» Потянуло чем-то ароматным. «Видимо, пирожки готовы». Я приоткрыл дверцу духовки: пирожки уже подрумянились. «Отлично, можно доставать». Разложив пирожки на большом блюде, я снял фартук, немного прибрал за собой, и понес пирожки Ивану. В коридоре, воистину гигантского дома, было темно и тихо. Лампочки, те, которые еще не перегорели, слабо освещали пространство вокруг себя. Жутко. Еще и половицы поскрипывают. Дохожу до двери России. Сквозь замочную скважину проглядывает тонкая полоска света. Глубоко вздохнув, поднимаю свободную руку и осторожно стучу. — Войдите, — слышится тихий голос. Поворачиваю ручку и вхожу. За столом, с, на удивление, полной бутылкой водки, сидит печальный Иван. Где-то в углу стоит старенький приемник. Играет Высоцкий. — Россия-сан, ваши пирожки готовы, – ставлю поднос на стол. На лице Брагинского появляется улыбка. Он, словно ребенок, тянется рукой к еще явно горячим пирогам. — Осторожно, они еще горячие! – предупреждаю я. Но Иван упорно тянется, и в итоге тихонько ойкнув и что-то шипя, отдергивает руку. Все еще улыбаясь. — Ну, я, пожалуй, пойду… — начинаю я, стараясь не нарушить эту «пирожковую», иначе не скажешь, идиллию. Улыбка медленно сползает с лица Ивана. — Эдуард, сядь. Понимая, что перечить бессмысленно, послушно опускаюсь на стоящий у стола стул. Брагинский достает два стакана, открывает бутылку водки, и разливает. Видя вопросительный взгляд сиреневых глаз, качаю головой: — Нет, Россия-сан, спасибо, но я не пью. Иван хмурит брови. — Выпей, я хочу серьезно поговорить. Принимаю протянутый стакан. — Ну, что же ты? Пей! – снова веселится Брагинский, видя мое крайне недовольное лицо. — Без тоста не хорошо, как-то… — Чтож, раз нужен тост, тогда…— задумывается Россия, — тогда выпьем за то, чтобы те, кто нас окружает, были честны к нам. Поддерживаю тост. Слышится мягкий перезвон стекла. Отпиваю немного, мгновенно обжигающей жидкости. В горле все сразу пересыхает, глаза слезятся. — Закуси. Хороший совет. Хватаю первый попавшийся пирожок. Вкусно. Во рту становится не так горячо. — Ну как? – интересуется мой собутыльник. Все еще оттирая выступившие слезы, коротко отвечаю: — Горько. — Вот… — ответил, словно, ожидая от меня именно этот ответ Россия, — именно, что горько… — К чему вы клоните? – не понимаю я. — Эх, Эдя, Эдя… — печально вздыхает Брагинский, — я ведь не просто так предложил такой тост. Меня мучает отношение ко мне других стран… «Интересный поворот», — думаю я. — Вот, те же Райвис и Торис, может они меня, и боятся, но меня огорчает их скрытность. Как только я появляюсь рядом, они до этого бодро болтавшие, тут же замолкают. Я же не дурак, понимаю, о чем они разговаривают без меня, но все равно, обидно. А гордость сказать не дает. Вот и терплю.… А Украина? Она тоже странно себя ведет. Помню ее, когда она была милой, доброй девочкой, а теперь? Теперь она избегает меня, за газ не платит, да чего уж там, побежала в Евросоюз, друзей, видите ли искать.…А уж про Наталью я вообще молчу… Наливает себе полный стакан водки и залпом выпивает. Потом откусывает изрядный кусок пирожка, проглатывает и странно всхлипывает. «Неужто ли он плакать собрался?» — сам поражаюсь своей мысли. Молчу, следя за дальнейшими событиями. — Вот, скажи мне, Эдя, чем я так провинился перед ними? Не знаю что сказать. — Молчишь… Сердце рвет такое зрелище опустошенного и разбитого Брагинского. Он опрокидывает в себя еще один стакан водки и… начинает рыдать. Без притворства, взахлеб, разбивая сильным ударом об стол многострадальный стакан. Подхожу к России с желанием успокоить. Тот не поднимая головы, сгребает меня в охапку и, утыкаясь лбом в плечо, продолжает выть и надрываться. Не придумав ничего лучше, чем просто обнять его, начинаю чувствовать, что мое плечо от, истинно крокодильих слез Ивана, становится мокрым. — Ну-ну-ну, успокойтесь, — тихо шепчу я России, даже не надеясь, что буду услышан. Просто чувствую, что должен сказать. Тот вскидывает голову вверх. Сиреневые, и уже покрасневшие глаза смотрят в упор. И лицо его близко-близко. Не успевая больше ни о чем подумать, понимаю, что меня жадно целует сам Брагинский. «Неожиданно. Даже очень». Но на поцелуй отвечаю. Так же непредсказуемо он отрывается от моих губ и затуманенным взором всматривается в меня, словно пытаясь найти подвох в моем поступке. Видимо не найдя ничего преступного, он переводит дыхание и говорит: — Иди, Эдя… — а голос глухой. Слизываю слезы Брагинского со своих губ. «Соленые». — Вы уверены? — Да, иди, — опускает голову, очевидно понимая, что сделал пару минут назад. Все еще вглядываюсь в его согнувшуюся фигуру. Он это чувствует. — Что смотришь? – тот же голос, — я же сказал, что можешь идти. — Россия… ты не сделал ничего ужасного, — говорю я. Поднимает белокурую голову, и резко вскочив, вновь целует меня, еще отчаяннее. — Иди уже, — отпустив меня, вновь повторяет он, — я пьян, могу дел натворить… Мысленно соглашаясь с ним, я подхожу к двери. В душе противоречивые чувства. Губы, как и щеки, пылают огнем. Успеваю услышать совсем тихое – Люблю, скорее для него самого, чем для меня. Конец _______________________________________ Люблю тебя сейчас, не тайно — напоказ. Не "после" и не "до" в лучах твоих сгораю. Навзрыд или смеясь, но я люблю сейчас, А в прошлом — не хочу, а в будущем — не знаю. В прошедшем "я любил" — печальнее могил,- Все нежное во мне бескрылит и стреножит, Хотя поэт поэтов говорил: "Я вас любил, любовь еще, быть может..." Так говорят о брошенном, отцветшем - И в этом жалость есть и снисходительность, Как к свергнутому с трона королю. Есть в этом сожаленье об ушедшем Стремленьи, где утеряна стремительность, И как бы недоверье к "я люблю". Люблю тебя теперь — без обещаний - верь, Мой век стоит сейчас — я вен не перережу! Во время, в продолжение, теперь - Я прошлым не дышу и будущим не брежу. Приду и вброд, и вплавь к тебе — хоть обезглавь!- С цепями на ногах и с гирями по пуду. Ты только по ошибке не заставь, Чтоб после "я люблю" добавил я "и буду". Есть горечь в этом "буду", как ни странно, Подделанная подпись, червоточина И лаз для отступленья, про запас, Бесцветный яд на самом дне стакана. И словно настоящему пощечина, - Сомненье в том, что "я люблю" сейчас. Смотрю французский сон с обилием времен, Где в будущем — не так, и в прошлом — по-другому. К позорному столбу я пригвожден, К барьеру вызван я — языковому. Ах, разность в языках! Не положенье — крах! Но выход мы вдвоем поищем — и обрящем. Люблю тебя и в сложных временах - И в будущем, и в прошлом настоящем! Je t'aime, je t'aime toujours — contant er en difficile E en Futur e en passe — toujours Par les an 1973